то, что мы умеем лучше всего

— Я положил тебе банку фасоли в томате. Знаю, ты её терпеть не можешь, но съедобно же. И бобы с мясом. А теперь смотри сюда, я нашёл таки эти старые фото. Вот. Это я, это твой дядя Билл, а это твоя мать. — Ну ты нашёл время, па… постой, там реально мама? Подросток резко выхватил протянутое фото. Развернул к тусклому лучу света, что пробивался сквозь узкое окно под самым потолком подсобки на заброшенной автозаправке. — Мы действительно похожи, да? Ба всё время твердила, что я весь в мать… Подожди, почему сейчас? Ты почти десять лет хранил где-то это фото, а показываешь сегодня. Что происходит, пап? — Ничего от тебя не скроешь. Порой мне кажется, что ты всё же унаследовал способности своей матери. Сегодня — потому что ты пойдёшь не в дальний бункер к дяде Биллу. Мне наконец-то ответили из сопротивления, они проведут тебя. Мужчина устало присел на стопку колёс, что возвышалась в углу, достал из кармана металлический портсигар, выудил самокрутку, чиркнул спичками. — И это всё?! — подросток потянул завязки на рюкзаке, сердито накинул клапан, застегнул. — Ты столько лет не желал о маме говорить, а тут вдруг «иди сынок, с богом» — изобразил парень непонятно кого, откровенно кривляясь. — Прекрати. Мне лень тянуться, чтоб выписать тебе подзатыльник, да и далеко придётся тянуться, вымахал ты… оглобля. Оба фыркнули, только с разной интонацией. Помолчали. — Сначала я ничего тебе о матери не говорил, потому что было нельзя. Чем меньше ты знал, тем легче тебе находиться среди людей. А потом… прости, но просто не хотел. — Это, когда она родила Эсми? — подросток отодвинул рюкзак, пристроился рядом с отцом. — Дашь закурить? — Обойдёшься, — в голосе слышалась улыбка. И гордость — это уж если иметь совсем отличное воображение. — Ты на неё не злишься? Совсем? Я злюсь. Хотя нет, наверное уже нет. Но долго не мог успокоиться — она ушла, бросила тебя, меня, бабушку… И никогда больше не возвращалась. Почему?! — Не могла, — в голосе отца не слышалось злобы, только усталость. — Но она не бросала тебя совсем, ты же знаешь. Ежемесячно присылала крупные суммы… Я таких денег никогда не зарабатывал, вспомни. Одарённым поначалу платили намного больше, чем обычным людям. Это до того, как стали громить офисы выявления иных способностей в городах и посёлках. До того, как разочаровались. Поначалу то все ждали чуда, причём лично для себя. «В мире теперь столько одарённых, которые могут влиять на погоду, двигать вещи силой мысли, мгновенно перемещаться в пространстве. Значит должно случится чудо и для остальных — все должны разбогатеть, жить вечно и радостно, без болезней. А иначе зачем оно, чудо?» — Но мама ведь ушла раньше, чем начались нападения на одарённых? Я помню, как мы с ней гуляли по улицам, в парке, и никто к нам не подходил, хотя на ней была специальная форма. — Раньше. Она встретила другого одарённого, не стала таиться, сказала мне всё сразу. Ей нужно было двигаться дальше, расти, развиваться. Её мир кардинально изменился после 23 января, это мой остался прежним. Мужчина стряхнул пепел в консервную банку как раз, когда над головой громыхнуло. Эхо гулко разнесло звук по пустому помещению, оба замерли, пытаясь определить его причину. — Нет, просто ветер, — подросток покрутился, устраиваясь на импровизированном сидении поудобнее. — И ты согласился. Не пробовал её удержать? — А что я, по-твоему, должен был сделать? Связать её и запереть в подвале, как поступали некоторые? — Жуть, — сын потряс головой. — Нет, конечно, нет. Просто… это так неправильно! Так не должно было случиться! Отец пожал плечами. — Но оно случилось. 23 января стало поворотным пунктом. После чёртовой кометы сверхспособности стали просыпаться у каждого пятого. Разные, самые разные. Знаешь, я тогда маялся, может твоя мать читает мысли? А я думал всякое, про неё, про нас, про одарённых, вот она и ушла. Психолог сказала, что у неё другой дар. Какой — огласить она не может, но другой, а мои эти идеи — просто тоска по жене. — Ты? Ходил к психологу? — сын аж повернулся, рассматривая отца. Ничего нового не увидел — коротко стриженый, угрюмый, заросший тёмной щетиной мужик. — Я оформлял единоличную опёку на тебя, вот и направили, пришлось. — Почему? Почему она так ни разу и не пришла? — в заданном небрежном тоном вопросе звучала скрытая боль. Подросток потянул носом воздух. — Не ври, что не могла. Отец посмотрел на него, неуклюже попытался подбодрить — провёл ладонью по затылку. — Я ведь не том в смысле, что не могла прийти ногами, физически. Морально не могла. Сказала, что слишком больно нас видеть, слишком потом гнетёт её чувство вины. Невыносимо. Он покатал на языке чужое слово, скривился. — Я точно не хотел, чтоб её угнетало чувство вины. Никто не умер. Жизнь продолжалась. — Ты её так сильно любил? — задавая вопрос, сын не смотрел отцу в лицо, но ответа ждал. — Почему «любил», она же жива. Люблю. Иначе теперь, но всё равно она мой близкий человек, твоя мать. И она тебя любит. Передала весточку с повстанцами, ждёт тебя. Ты должен её отыскать, сын. Бери фото, пригодится. Знаешь, когда наступило разочарование в одарённых, многие кричали, что они ошибка природы, пустая мутация. Но нашлись те, кто твердил, что всему своё время и цель. Время одарённых пришло, когда прилетели Нерстейцы. Без своих «особенных» мы бы и мечтать не могли дать отпор. Над крышей снова загрохотало, подросток встал, потянул лямки рюкзака, направился к выходу следом за отцом. Сквозь разбитые стеклянные двери виднелось растрескавшееся асфальтное покрытие в глубоких рытвинах и небо, в котором висели громады инопланетных крейсеров. — Опять поменяли время отправки разведывательных дронов, — отец старательно застёгивал карман, в который спрятал портсигар. — Ну да, они постоянно так делают, время встречи наверняка останется прежним. Всё забрал, ничего не забыл? — Вроде нет. Па, ты что будешь делать? Отец забрал ружьё со стойки, подобрал свой, более лёгкий рюкзак. Улыбнулся. — То, что мы умеем лучше всего. Выживать.