очерк, этюд

I noticed that there's a piece of you in how I dress take it as a compliment

Марк – не первый и не последний, кто разбивает Донхеку сердце, оставляет в этой обители свой яркий след, который за десять лет, конечно, заметно бледнеет и выцветает под солнцем новых (лучших) дней, но, как в итоге оказывается, не исчезает навечно. Они поддерживают хорошие отношения, не дружат, естественно, но что-то очень к этому близкое. Марк почти не знает, чем живут его былые одноклассники, да и Донхек слухами не интересуется. Пожалуй, связь друг с другом они по-прежнему не разорвали лишь потому, что в старшей школе между ними было нечто большее, чем стандартное формальное знакомство и приветственные поклоны при встрече. Конечно, от одноклассников они свои отношения тщательно скрывали, что делало их лишь более занимательными, похожими на какое-то увлекательное кино, триллер, где у главных героев совершенно нет тормозов. Донхек думает, что за все это безумство и влюбился в Марка, Марк же – никогда не размышляет слишком долго, не рефлексирует, не анализирует собственные поступки до состояния путаницы. Он привык просто – делать. Решать. Так он решает расстаться с Донхеком, когда их отношения заходят в тупик после школы, когда они поступают в разные университеты, следуя за разными мечтами, и практически прекращают видеться. В последний раз они встречаются через полтора года после этого, совершенно случайно, в национальной галерее, на выставке, посвященной фовистам или еще кому-то там, Марк не особо разбирается и ему почти не стыдно, а у Донхека – какой-то симпатичный новый мальчишка, расхаживает по залу с огромными от восторга глазами и таким же огромным скетчбуком, прижатым к груди. – Ренджун, – кивает в его сторону Донхек, когда они с Марком отходят в сторону, к голой белой колонне, оба – все еще несколько обожженные внезапной встречей. – Он очарователен, правда? – Не могу сказать, – Марк сжимает губы в тонкую линию и хмурится. – Никогда не умел видеть людей насквозь так же просто, как ты. Донхек в ответ на это смеется. – Да ладно? – картинно удивляется он. – Уже забыл, как ты чуть не довел моего отца до инфаркта во время вашего политического спора за ужином? Ты ведь моментально вычислил все его слабые места и задел именно их. – Если бы ты тогда не признался, что мы встречаемся, меня бы точно прикончили, – Марк поддается его улыбке; воспоминания о былом вызывают приятную щекотку в груди, не пересекающую грань назойливой аллергии. – У тебя удивительные родители. Скучаю по ним. Как у них дела? Донхек пожимает плечами и прячет руки в карманы брюк, провожая задумчивым взглядом Ренджуна, который продолжает плестись от полотна к полотну, то и дело подходя ближе и пристально рассматривая каждый из насыщенных мазков масляной краски. – Они по тебе тоже скучают, – не может не погладить марково самолюбие. – Но говорят, что время лечит, – он фыркает. – Ненавижу эту фразу. Так киношно, правда? – Ты не можешь отрицать, что в этом есть доля правды, – хмыкает Марк и тут же оказывается награжденным укоризненным взглядом. – Что? Горделиво вскинув подбородок, Донхек на секунду усмехается. – Я уже и забыл, как ненавижу, когда ты умничаешь. / Спустя почти десять лет после расставания подружиться с Донхеком снова кажется чем-то почти сюрреалистическим. Но это случается совершенно неожиданно, после внезапной встречи в новом, едва открывшемся в их (с ума сойти) районе супермаркете, Марк по ошибке забредает в отдел со всякой злаковой ересью, вроде батончиков, печенья и хлопьев, и натыкается (ну, конечно, с его любовью к подобным завтракам) на Донхека. Его профиль все такой же спокойный и сосредоточенный, как был в ранней юности, он изучает упаковки и этикетки с внимательностью детектива, пытающегося раскрыть дело всей своей жизни, и даже Марк поначалу не отвлекает его. – Твои привычки пугающе постоянны. Меньше всего он ожидает, что Донхек, заприметив его, тут же бросится обниматься, но все именно так и происходит. Он будто вторит маркову внутреннему голосу, как в красивой-красивой балладной песне, – я хочу (хочу-хочу-хочу) тебя коснуться. Только в этот самый момент Марк понимает, как сильно, на самом деле, по нему скучал. Донхек потрясающе выглядит, не менее потрясающе пахнет, все в нем неминуемо цепляет взгляд и заставляет его задержаться. Вот так и Марк смотрит, абсолютно обезоруженный, пропуская мимо ушей половину из его слов, пока Донхек воодушевленно рассказывает о своих делах и последних новостях. Он обаятельно улыбается, пальцами убирает пряди волос со лба, чаще смотрит мимо Марка, а не на него, потому что слишком увлекается собственными историями. В марковом понимании он – ранняя юность, заключенная в человеке, но какая-то очень далекая, едва очерченная, однако все равно вызывающая ностальгический трепет. После встречи они списываются в чате, несколько раз созваниваются и в конце концов Донхек приглашает Марка на – и как это абсурдно в их положении звучит – двойное свидание. У них обоих есть девушки, в разговоре они упоминают их вскользь, больше концентрируясь друг на друге и общих воспоминаниях, которых внезапно оказывается так много, что можно писать целый роман на несколько томов. Вот тебе и парк аттракционов, и побег из дома, и побег из школы, и побег от полиции, и первый поцелуй, и – господи – первый секс, первый поход на пляж, обгоревшие плечи, слезающая тонкой пленкой кожа. Донхек мазался кремом перед зеркалом и очаровательно вполголоса ругался, а Марк смотрел на него поверх раскрытой перед лицом книги и не мог сдержать улыбки. Они обсуждают все это и еще множество других вещей, никак не могут пресытиться, и даже в самом ресторане, который они выбирают для свидания, дорогом и элитном, все еще не прекращают бросаться собственными шутками и воспоминаниями десятилетней давности, выдержанными, как хорошее вино. Их девушки тоже быстро находят друг с другом общий язык, меняются аккаунтами в соцсетях, принимаются активно о чем-то дискутировать. Марк смотрит на сидящего напротив Донхека и, помимо радости и облегчения от удавшейся встречи, находит что-то еще. Какой-то странный азарт, вожделение, прыть, все это – совершенно внезапное, юное, давно успевшее позабыться Марком. И в какой-то момент Донхек безмолвно кивает в сторону уборных, мол, отойдем, и Марк, как и всегда понимая его без слов, соглашается. Они уходят мыть руки, в уборной пусто, идеально чисто, приятно цветочно пахнет. Зеркала на стенах в золотых рамах, раковины и столешницы из дорогого мрамора, – Марк уже слишком давно не бывал в заведениях, подобных этому, работа отнимает большую часть времени и сил. Донхек, закончив первым и высушив ладони, забирается на столешницу и какое-то время просто молчит, наблюдая за марковым алгоритмом действий. Странно, что именно в подобный момент они впервые испытывают друг с другом неловкость. – Как ты в целом? – видимо, Донхек додумывается, что еще не успел задать именно этот вопрос. Как Марк в целом. Как он себя чувствует. Что его тревожит и тревожит ли что-то вообще. – Скучаю по школе, – признается Марк, – не столько по урокам и одноклассникам, сколько по атмосфере. По редким прогулам физкультуры. По нашему стадиону и поеданию мороженого на трибунах. Донхек отзывается ностальгической улыбкой. – Ты не находишь удивительным то, что сейчас это мороженое наверняка не будет казаться нам и вполовину таким невероятным, как тогда? Похоже, говорит он не только о мороженом, и Марк понимает это безошибочно, читает, как всегда – парадокс – умел читать одного лишь Донхека среди всех людей в мире. Возможно, между ними как раз и существует то самое, что называется связью родственных душ, подлинной и искренней, но это вовсе не значит, что они должны вцепиться друг в друга и держать, не отпуская, даже если им этого на самом деле не хочется. Марк вот вообще считает, что концепт родственных душ слишком романтизирован, что вам необязательно быть вместе и считаться парой, чтобы чувствовать друг друга тонко и невероятно легко, как никого другого во всем мире. Родственные души сходятся и расходятся, находят других людей, сходятся и расходятся с ними, меняют десятки мест жительства, городов, стран, болеют и выздоравливают, движутся, движутся, движутся, и все это время – вряд ли даже вспоминают друг друга, но при этом по-прежнему остаются самыми близкими на свете. Марк самый чуткий для Донхека, Донхек самый чуткий для Марка. Им не нужно знакомиться заново всякий раз, как они встречаются (и продолжат встречаться) на каждом новом этапе. И сейчас они вернутся в полутемный зал ресторана, уютный и теплый, вернутся каждый к своей нынешней жизни, обрывая этот интимный момент, существующий между ними прямо сейчас, но при этом вовсе не сделают друг другу больно. Потому что очень может быть, что по-настоящему они никогда и не расставались. Особенно учитывая то, как кристально четко и ясно они помнят все время, что провели вместе, сейчас. – Мы занимались любовью ночами напролет, как сумасшедшие, помнишь? – Донхек смешно и крайне некультурно виляет ногами в воздухе, неотрывно глядя на Марка исподлобья. – Даже в кровати твоих родителей успели. Я потом понял, что они догадались. Вечером миссис Ли едва не испепелила меня взглядом. Марк не сдерживает улыбки, поддаваясь воспоминаниям. – Конечно, они увидели, что мы сменили постель, – добавляет он, – и твой аргумент о генеральной уборке звучал совсем неубедительно. Донхек закатывает глаза. – Ну, если бы кое-кто не стоял как истукан, может, мне не пришлось бы отдуваться самому. – Я долго не мог отойти от произошедшего, – защищается Марк. – Ты просто профессиональный девственник, – не теряет возможности подметить Донхек. Они долго обсуждают прошлое, смеются, не замечают, как истекает время, не думают о том, что их наверняка уже заждались, а когда понимают это, то в унисон отбрасывают эту мысль: подумаешь, оправдаются тем, что решили выйти на перекур. Марку уютно с Донхеком, уютно, как давно ни с кем не было, ему нравится то, как они соскальзывают с несерьезных подколов на какие-то действительно важные темы, обсуждают былые дни во всем соку их меланхолии, вспоминают детали друг друга, неважные, давно истлевшие на старых фотографиях, но сейчас внезапно кажущиеся центром вселенной. И пока они говорят, вот прямо сейчас, в этот самый момент, – Донхек, сидя на мраморной столешнице уборной элитного ресторана, Марк, стоя перед ним и невольно приближаясь с каждым шагом и произнесенным словом, – между ними что-то снова входит в строй, налаживается, и это странно, потому что Марку впервые за много лет щекоткой в солнечное сплетение вползает то самое чувство, которое он не может объяснить. Что он делал, когда Донхека не было рядом? Кем он был? Он учился, работал, составлял планы, достигал своих целей, встречался с людьми, расставался с людьми, он барахтался в грязи и взлетал на самые вершины, но все это время – кем он был? Марк не успевает ответить на этот вопрос, он приходит в себя, когда Донхек, внезапно оказавшийся непривычно (по-за-бы-то) близко, кладет одну ладонь ему на щеку и легонько оглаживает большим пальцем уголок его губ. Марк затаивает дыхание, – это прикосновение заставляет его. Донхек прекращает улыбаться и молча смотрит на него, воспоминания застывают между ними легким запахом первой апрельской сирени, маркова парфюма, ливня. Очень красиво. Дождливо. Песочно. Марк – босой посреди огромного безлюдного пляжа. Ветер никак не отстанет от его рубашки. И он смотрит за горизонт, чтобы ослепнуть от солнца. Как-то так он ощущает момент, в который Донхек расправляет плечи и подается немного вперед, чтобы поцеловать его. Сначала это немного странно, все еще – по-за-бы-то, медленно, почти что безвкусно, но Марка в один момент пробирает дикая дрожь, и он хватается руками за чужие плечи, но только чтобы притянуть Донхека ближе к себе (или приблизиться самому) и поцеловать уже по-настоящему, глубоко, почти больно, как они делали это подростками. – Погоди, погоди, – Донхек отстраняется первым, смеется тихо и нервно, упирается в марков лоб своим, мимолетно смотрит в сторону двери, но там никого нет. Они все еще одни. Понимая это, Донхек улыбается, и Марк пользуется секундной слабостью, чтобы продолжить поцелуй. – Стой, – тяжело выдыхает он, отстранившись снова. – Мы не можем. Марк кивает. – Я знаю, – но тянется и ловит его губы еще раз. Донхек не пытается сопротивляться, даже если, быть может, и хочет, и сжимает его бедрами, не позволяя отойти от себя ни на шаг. Обнимает за шею руками, царапает ногтями затылок; Донхек такой же невероятно, ностальгически-вкусный на поцелуй, по-прежнему любящий одну и ту же мятную жвачку. Марк будто целует свои восемнадцать лет, рыжий закат над самым грязным и заброшенным промышленным районом Сеула, растущий у бордюров лопух, задиристо цепляющийся за голые щиколотки и носки, будто целует море и ветер, страницы своих любимых книг, самую красивую в мире музыку. Нехотя разорвав поцелуй, он в последний раз касается уголка чужих губ и отходит. Донхек свободно его отпускает. Марк приваливается лопатками к стене напротив, опускает взгляд и беззвучно смеется. Чужой привкус с его губ никуда не девается, ему чертовски это нравится. – Мы такие идиоты. Донхек, поначалу испуганно застывший, видит его смех и смеется тоже, тихо, – и наконец спрыгивает со столешницы, чтобы поправить ладонями волосы и одернуть рубашку. Они не обсуждают, значил ли этот поцелуй хоть что-нибудь, потому что определенно нет и никогда не мог. Марк – это по-прежнему Марк, Донхек – это по-прежнему Донхек. Оба со своими жизнями, своими историями, никак не касающимися друг друга. Этот вечер закончится – и. Они разъедутся по домам, каждый со своей новой парой, новой любовью, и их поцелуй утонет в бархатистой полутьме вечера, будто он обоим приснился, будто его никогда не было в реальности. И их обоих это устраивает. / Тихий зал ресторана постепенно поглощает их плавно движущиеся фигуры, когда они возвращаются за столик и сами не до конца осознают, что немного задержались за своей случайной (будто бы ее никто не ожидал) беседой. Как там говорят, счастливые часов не наблюдают? Марк бы сказал иначе. Расставшиеся. Ведь у них, на самом деле, куда больше тем для обсуждения, нежели у счастливых. Счастливым обычно ужасающе скучно. Донхек садится напротив и не отрывает взгляда от маркова лица, поднося к губам бокал с вином. На столе дрожат свечи в позолоченных подсвечниках, их блики отражаются на стекле мутной бутылки с элитным красным полусухим. Марк следит за Донхеком, за каждой его деталью: пальцы элегантно подхватывают уголок тканевой салфетки, кончик языка быстро и юрко проходится по губам, собирая остатки вина, а под столом он наверняка (здесь даже смотреть не нужно) постукивает ногой в такт приятной джазовой мелодии, что приглушенно заполняет собой ресторан.