Все девушки в мире, кроме нее...

А ты думал — я тоже такая, Что можно забыть меня, И что брошусь, моля и рыдая, Под копыта гнедого коня. Или стану просить у знахарок В наговорной воде корешок И пришлю тебе странный подарок — Мой заветный душистый платок. Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом Окаянной души не коснусь, Но клянусь тебе ангельским садом, Чудотворной иконой клянусь, И ночей наших пламенным чадом — Я к тебе никогда не вернусь. Анна Ахматова

------------ Музыка несёт тебя сама, если ты в нее погружена полностью. Она создает твой образ, каждое твое движение. Разворачивает тебя туда, куда нужно, позволяет рукам нарисовать в воздухе законченный и единственно верный узор. Старший тренер отделения “Хрустальный” летела, кружась, по льду под музыку, сделанную не для нее, но полностью ее. Это был урок. Урок чувств, которые еще не дано познать семнадцатилетней девушке, играющей четыре минуты роль замужней, не слишком счастливой женщины, окунающейся в непозволительную связь без будущего и предающую всю свою жизнь. Женя, Этери в этом уверена, впитает ее эмоции и наложит на образ тонко, как умеет только эта девочка. Мелодия делает точку. Тутберидзе замирает, вытянув руку, и тут чувствует, что ее ладони касаются чьи-то пальцы, а к запястью горячо прижимаются губы. В коленопреклоненной позе перед ней стоит новенький тренер. Красивая темноволосая отрава, которая успела уже затечь под кожу паре ее девчонок, превратившись в тихое шушуканье за спиной и повторение: “Сергей Александрович, Сергей Александрович”. “Хорош!”- невольно отмечает Этери не только внешность, сколько нахальный и пронзительный взгляд мужчины, превратившегося во Вронского в одно мгновение. Розанов видит, как на мгновение блондинка теряется от его порыва, но почти тут же приходит в себя, возвращаясь к образу тренера, и произносит: - Женя, когда Сергей Александрович так же упадет на колени перед тобой, считай, что эта часть программы тебе удалась! Этери Георгиевна высвобождает свои пальцы из ладони Розанова и неспешно возвращается к слегка ошалевшей от представшей взору интермедии Женьке. Лишь после окончания тренировки Сергею удается поймать вечно куда-то бегущую Тутберидзе и попросить прощения за свой порыв, граничащий с нарушением всяческой субординации. Женщина на мгновение задумывается и отвечает: - Знаете, Сергей Александрович, оказалось очень уместно. Я вам, пожалуй, даже благодарна. - А можно тогда я вас на кофе приглашу,- не теряясь, идет в атаку Розанов. - Зачем?- удивляется его начальница - В знак благодарности мне за хорошую импровизацию,- продолжает атаковать мужчина. Этери лишь отрицательно качает головой, уточняя, что времени на кофейные посиделки у нее, увы, почти не бывает, так что предложение просто невозможно реализовать. - Вы не пьете и не едите?- приподнимает темную бровь молодой тренер. - Почти,- весело смеется женщина,- Не успеваю! Весь диалог происходит в очередной раз на бегу и заканчивается в тот момент, когда Тутберидзе открывает дверь класса хореографии. **** Наверное, все и началось именно с этого разговора. Или с первой пары чашек кофе на вынос, с которыми молодой человек заглянул в какой-то из дней в ее кабинет. Или тогда, когда она заметила, как быстро, словно копировальный аппарат он снимает навыки сразу по всем фронтам, тут же примеряя их на себя и применяя в дело. И еще неоднократно внутренне одобрила Сергея своим коротким “хорош!”, которое не произносила вслух. И уж, конечно, все началось раньше того позднего вечера, когда в ее кабинете они разбирали варианты тренировки стабилизации акселя для Косторной. Дудаков был на очередном юниорском этапе, а Этери и Сергей перебирали возможности доучить Алену. В двенадцатом часу ночи мужчина сдался: - Все, голова не работает! Предлагаю закончить! Тутберидзе взглянула на часы и присвистнула, чем поразила Розанова, не ожидавшего никак такой реакции: - Однако, вы правы! Я вас задержала так надолго! - Задерживаться здесь я готов сколько угодно, но от акселя меня уже тошнит!- честно признался Сергей. И снова тот же веселый упорный взгляд, которым он смотрел на нее тогда, на льду, после поцелуя. И его рука, накрывающая ее ладонь. И склоняющееся через стол к ее губам лицо. И первый поцелуй, такой же настойчивый и уверенный, как все, что создавало этого мужчину. И острые скулы под ее пальцами, прижавшимися к его щекам. И то, как он не допускает отстранения, когда она делает попытку вернуть все на исходные позиции. - Нет!- говорит Розанов, буквально вытаскивая ее из-за рабочего стола и прижимая к его краю телом, пока руки забираются под кардиган, и сбегая пальцами по позвонкам опускаются в джинсы, прижимая ее бедра максимально близко. - Нет?- непонимающе от мутящей разум страсти повторяет она. - Я не дам тебе отказаться!- не принимая возражений, Сергей подсаживает ее на край стола,- Если уж ты живешь в этом гребаном кабинете, то пусть это будет полноценная жизнь. И чего не хватает ей для полноценной жизни Розанов объяснил так, что на некоторых фото, стоявших в тот день на столе, все-таки пришлось менять рамки, а часть документов перепечатывать, потому что в таком виде их нельзя было отдавать никому. Не стоит скрывать того, что и в этом объяснении он был откровенно хорош. И в повторах - тоже. Он был хорош даже в том, как ушел вежливо распрощавшись со всеми и, оставив пост благодарности в своем инстаграме. Он был беспринципно хорош. Даже сейчас, через год, сидя снова в ее тесном кабинете, он был хорош. Этери знала, что все более или менее приличные спорт-школы в Москве отказали Розанову. Слишком уж он в глазах потенциальных работодателей одиозная фигура, чтобы рисковать даже ради получения “системы Тутберидзе”. И при этом она видела, что он продолжал смотреть на мир так же настойчиво, дерзко, с правом на утверждение себя равным среди лучших. - Сереж, у нас предателей не очень любят. Зря ты пришел ко мне. Он берет с ее стола одну из фотографий, рамку на которой они меняли после того, первого раза. И, подержав немного, ставит на место. - Попытка - не пытка,- пожимает он плечами, Девчонок же ты взяла назад. А я неплохо вписываюсь в коллектив и умею хорошо работать. Разве у тебя были на меня нарекания? И снова этот взгляд. Вопрос явно не только о работе. Это предложение вернуться полностью. Начать с того места, где они были за месяц, например, до его ухода. Без всякого стеснения. Откровенно. И поэтому невозможно не отмечать, что он безусловно хорош даже сейчас в своей наглости и цинизме. - Ну, ты себя с девочками-то не сравнивай!- почти восхищается его наглостью Этери,- Девочки - это дети, в которых вложено много сил, труда и знаний. И вложено настолько хорошо, что за год вам не удалось все разломать. Я просто вернула свое себе. - Ну, так и верни все свое себе,- он подходит к ее рабочему креслу в узком просвете между стеной и столом, поворачивает его так, чтобы смотреть ей в лицо и наклоняется близко-близко. Она отталкивается от подлокотников, щекой притирается к его щеке, а плечами выталкивает его плечи, заставляя сделать шаг назад и дать ей подняться. Мужчина и женщина стоят почти вплотную. Ее руки в карманах джинсов. Этери чуть склоняет голову и шепчет Розанову в самое ухо: - Я вернула себе ВСЕ свое. Оставшегося мне не нужно! И снова опускается на свое место. Закидывает ногу на ногу, разворачивается к столу: - Всего хорошего, Сергей Александрович. Желаю вам всяческих удач в продвижении системы Тутберидзе в массы. - Знаете, что я понял за этот год, Этери Георгиевна,- вдруг слышит она,- чтобы работала система Тутберидзе, нужна Этери Тутберидзе. И чем ближе, тем лучше. И только после этого Розанов покидает ее кабинет. Единственное, что произносит Этери, когда дверь за ним закрывается: - Хорош!