Переломанные

Я буду твоим солнцем и твердым плечом Я буду твоей жертвой, твоим палачом Я буду терпеть, от боли кричать Тебя за руку возьму, мы будем вместе стоять! Порочный круг сомкнется, щелкнет замок Миры соприкоснутся лучом на восток! Я буду терпеть, меня не сломать С тобою до конца мы будем вместе стоять! Мёртвые Осы — Я Буду Твоим Солнцем

Жан не мог точно сказать, что именно его сломало: операция в Тросте и обглоданный труп Марко или горящие призрачным зелёным огнём глаза и самоуверенный, наглый, скрипучий, ещё не до конца сломавшийся голос. Он ощущал тот взгляд на себе, когда боролся с глупым решением вступить в разведкорпус. Он слышал тот голос, когда тихая и спокойная жизнь, идущая рука об руку со службой в военной полиции, стала для него недоступна. Он буквально чувствовал горячее дыхание за спиной, когда курсанты нескончаемым потоком покидали площадь и только они, поддавшиеся зелёным глазам и наивной вере в лучшее, оставались. Хотелось уйти, убежать и никогда больше не видеть перекошенные титаньи рожи, но они остались, как бы ни тряслись ноги, как бы ни кружилась голова, как бы ни мутило. Казалось, Жан видел перед собой его, стоявшего прямо, гордо расправив плечи, уверенно смотрящего вперёд, хотя это невозможно — чёртова недотитана, который во всём был виноват, держали в подземелье в штабе разведки. Когда они снова встретились, в зелёных глазах промелькнуло удивление, тут же сменившееся неподдельным уважением и какой-то гордостью, хотя всё это пряталось за по-прежнему ехидными, выводящими из себя словами и усмешкой. «Нахер не сдалось мне твоё уважение, недоумок! Это ты во всём виноват!» — хотелось закричать Жану, но вместо этого он просто впечатал кулак тому в лицо. Разнял их капитан Леви, прописав воспитательных ночных дежурств на всю неделю, но драка того стоила, определённо. К тому же, лениво переругиваться и пихаться локтями, когда весь замок спит, а они укрыты ото всех шелестом ветра и бесконечной россыпью звёзд, оказалось уютно. Тепло как-то, будто домой вернулся. Но это ничего не меняло. Пока. Каким бы придурком тот ни был, он до зубовного скрежета хороший. Жан понял это, когда заметил, что тот во время разговоров в столовой втихаря перекладывает кусочки мяса из своей увеличенной порции Армину. На следующий день Микасе. А потом он, пока все спорили о какой-то ерунде, отлил половину супа Конни. И отдал Саше свои овощи, сославшись на то, что ненавидит капусту. Однажды Жан увидел у себя в тарелке лишнее куриное крыло. Замечали ли остальные? Во всяком случае, эта тема никогда не поднималась, а придурок оставался таким же придурком. А ещё он постоянно брал на себя вину за косяки других, разыгрывая перед командирами эдакого деревенского простачка с дефицитом мозгов. И непонятно было, зачем играет в благородство, прикрывая девчонок, забывших покормить капральскую лошадь, или сломавших УПМ во время тренировок ребят. То ли героем хочет себя выставить, то ли получает мазохистское удовольствие от нарядов вне очереди и ночных дежурств. Жану только и оставалось, что сжимать кулаки и делать то же самое, чтобы как следует обложить ругательствами идиота во время их совместных наказаний. Зачем — сам не понимал. Разве что Йегера позлить. Они по-прежнему дрались, только не было уже в ударах неприкрытого желания сделать как можно больнее. Скорее так, чисто для галочки махали кулаками, чтобы не забывать, что они, вообще-то, друг друга не переносят. Что когда всё это дерьмо закончится, они снова сцепятся по-нормальному и не обойдутся уже дежурными бланшами под глазами. Всё изменилось после гибели отряда Леви. И, конечно же, придурок винил во всём себя. Йегер с самого начала был поломанный, какой-то разбитый и склеенный неправильно в шероховатое подобие себя самого. Ну а каким может быть человек, ребёнком увидевший, как пожирают его мать? Те четыре имени, которые тот записал на свой счёт, доломали его окончательно. Жан тогда спустился в подвал, чтобы отдать не явившемуся на обед придурку похлёбку и даже не удивился, что клетка не заперта — некому запирать. Зато удивился тому, как воет раненым зверем Эрен, разбивая неуспевающие восстанавливаться руки о стену, то и дело размазывая по лицу кровь вперемешку со слезами. Как бы Жан ни орал на него и ни сыпал оскорблениями, Эрен никогда на самом деле не считал себя особенным, самым важным. Не верил в данное ему звание «Надежды человечества», продолжая себя считать таким же винтиком в механизме разведкорпуса, как и все остальные. Тогда-то и щёлкнуло в голове, перевернуло весь мир окончательно, заставив поставить миску похлёбки на крохотный столик в углу и подойти вплотную к незамечающему ничего Эрену. Жан не думал над тем, что делает и что будет делать дальше, он просто следовал внутреннему импульсу, поддавался сиюминутному порыву, внутри смеясь над собой и обзывая сумасшедшим. Прижать к стене оказалось не сложно — тот не сопротивлялся, не рыпался, только продолжал реветь. Он был горячий, даже обжигающий из-за регенерации, но отстраняться не хотелось, наоборот — тянуло прижаться ближе. И Жан прижался, полностью закрыв придурка собой, спрятав от целого мира, уткнул его носом в свою шею и обнял крепко, запустил пальцы в спутанные волосы, то поглаживая, то сжимая. А тот зарыдал с новой силой, завыл громче и вцепился в Жана, царапая кожу сквозь ткань рубашки, натянутую до предела, готовую порваться в любой момент. И плевать было на то, что тот размазывает по нему кровь и сопли со слезами, плевать, что впивается периодически зубами над ключицей в бесполезных попытках остановить истерику, на всё плевать. Эрену накостылять надо будет позже, когда успокоится, хорошенько и со вкусом выбить из него всю дурь, а сейчас только прижимать крепче и глупо клевать губами в макушку, шепча скорее для себя, чем для него, что всё хорошо, что всё будет хорошо, что он рядом. Поцелуй был отвратительным, на самом деле, солёный и металлический, чертовски мокрый и неумелый. Это позже Жан признавал, что — самый лучший, а тогда понять не мог, какой чёрт его дёрнул коснуться губами йегеровых губ. И какой чёрт заставил самого Йегера отвечать, подавляя всхлипы и стараясь унять дрожь. Они целовались долго, будто целую вечность, за которую забылись и остывшая похлёбка, и перепачканная рубашка, и ждущие наверху товарищи, и вообще всё. Будто вдвоём остались во всём замке, во всей вселенной, только они и этот тупой поцелуй, который и поцелуем-то не был, скорее попыткой сожрать друг друга. Тогда Жану не в первый раз подумалось, что зелёные глаза на самом деле колдовские какие-то, завораживающие и притягивающие к себе, пленяющие. Даже покрасневшие и затянутые мутной плёнкой слёз. Отрываться не хотелось, выпускать из объятий не хотелось, но было необходимо. Поэтому Жан снова прижался как можно ближе, сжал сильнее, до тяжёлого выдоха, поцеловал легонько в лоб, говоря без слов: «Хей! Я здесь. Я рядом. Я буду твоей опорой», прогладил по щеке и ушёл. Хотя ощущения дрожащего в его руках Эрена не отпускали до утра.

***

Казалось бы, всё осталось по-прежнему. Переругиваться и спорить они не прекратили, как и махать кулаками, пока капитан Леви не отвесит им крепких подзатыльников. Но что-то всё-таки изменилось, что-то в самой их сути. Будто они оба, переломанные, едва держащиеся на раздробленных костях, стали друг другу опорой, крепким плечом. Даже драки стали одним из способов сбросить напряжение: такой себе странный вид поддержки. А ещё Жан не хотел думать (вспоминал с трепетом), как он на пьяную лавочку плакался Эрену в плечо, когда тот вытащил его на воздух, подальше от глаз остальных. Как сжимал его дрожащими пальцами, какой истеричный и жалкий был его голос, когда он высказывал через всхлипы всё, что навалилось и гнило внутри огромным комом. Рассказывал про Марко, про страхи большие и маленькие, про самого Эрена и его такие желанные, но такие нереальные мечты. А ещё молчал о том, что чертовски не хочет умирать, особенно сейчас, что хочет этого заветного «долго и счастливо», как в сказке. Чтобы оно было с Эреном, чтобы был дом, в который к ним будут приходить друзья, чтобы можно было не бояться, что со дня на день кого-то из них сожрут. Молчал о том, что хочет обнимать чаще, открыто, что хочет сплести ему долбанный венок и нахлобучить на голову, как девице какой, и получить за это подзатыльник. Молчал о том, что хочет всего, что пресловутые бабочки в животе, так некстати появившиеся, заставляют подрагивать колени. Из-за них ещё страшнее стало, ещё хуже, потому, что у придурка совсем не было инстинкта самосохранения и отпускать его от себя не хотелось, даже на шаг. Хотелось сковать их руки наручниками, а ключ выбросить, чтобы точно друг от друга никуда не делись. А иначе никак. Иначе они разломаются окончательно. Что будет с Эреном, если Жана не станет? А что будет с Жаном, если не станет Эрена? Эрен тогда обнимал крепко, прижимал к себе и понимал всё, даже невысказанное, перебирал волосы ласково и сцеловывал слёзы. Поглаживаниями по вздрагивающей спине говорил: «Хей, лошадиная морда! Ну чего ты нюни развёл? Я же здесь, с тобой, я же рядом. Я же никуда от тебя не денусь». Тот поцелуй был лучше первого. И Жан без труда признался, что ему понравилось сдаваться, отдаваться рукам и губам чёртова неадекватного придурка, но для него — самого надёжного. Понравилось, как сжимают его ладонь и уверенно ведут за собой в сторону выделенного делегации разведкорпуса дома, как заталкивают его, не сопротивляющегося, в комнату и щёлкают дверным замком, чтобы в случае чего ребята не смогли войти. Не хватало только ржача Конни, а с него станется. А потом они снова целовались, повалившись на чью-то койку, никак не рассчитанную на двоих. Целовались куда больше, куда откровеннее, сжимая друг друга крепче, забираясь горячими руками под одежду, обводя пальцами натруженные мышцы, прижимаясь ближе, будто пытаясь слиться в одного. Для Жана это было откровением, собственные стоны были откровением, светящиеся глаза, смотрящие прямо в душу, освещающие её ласковым зелёным светом — они были чудом. Чужие руки в его брюках казались чем-то само собой разумеющимся, как и то, что он сам пытается стянуть с Йегера штаны. Это всё ещё было ужасно, неловко и неумело, но у них будет достаточно времени научиться.

***

Они никогда не обсуждали это, продолжая сыпать друг в друга дежурными подколками и подзатыльниками. Только ощущалось всё как-то волшебно, будто они, наконец-то, становились целыми, когда были рядом, оставаясь поломанными поодиночке. Они не говорили никому, да даже между собой предпочитали общаться взглядами, куда более откровенными, чем любые слова. Они просто были. Вместе. Без каких-либо глупых ярлыков. Держались за руки, переплетая пальцы, когда никто не видел; прятались по углам, где прижимались друг к другу до хруста костей; выбирались на воздух по ночам, когда все спали, и делили эти мгновения на двоих, только между собой. Разумеется, командиры знали о них, не могли не знать, но ничего не говорили. Не отбирать же у них, мальчишек, то единственное, что позволяет держаться, что делает их живыми, а не бездушными пешками. Они и так уже пожертвовали всем, отдали всё ради человечества, запрещать чувства, светлые и невинные, самые первые, настоящие, было бы гнусно. Для Жана это всё стало особенным, стало поводом жить и верить, что их чёртово «долго и счастливо» действительно возможно. Что всё наладится однажды и не нужно будет беспокоиться за всех друзей, за наставников, за простых людей, поддерживающих, надеющихся на них. Верилось, что однажды не нужно будет беспокоиться за одного придурка, за своего придурка, постоянно лезущего на рожон, что можно будет не отпускать его от себя никогда. Чувства были настоящими крыльями свободы, а вовсе не УПМ и нашивки на форме. Чувства, необъяснимые, прекрасные, помогли им пережить всё дерьмо, что валилось нескончаемым потоком. И восстание, и гибель командующего и предательство Райнера с Бертольдом и ужасающее осознание того, что титаны — это только начало, что за морем есть враги куда страшнее безмозглых тварей. Жан был счастлив. На самом деле счастлив, как никогда раньше не был. Дышал полной грудью, дышал Эреном и тонул в нём, наслаждаясь начавшимися, наконец, годами спокойствия. Пусть временного, пусть потом обязательно начнётся что-то ужасное, никто не сомневался, но тогда об этом думать не хотелось совершенно. Поэтому, когда чёртов придурок начал отдаляться, когда удумал что-то в своей бедовой голове, Жан с чистой совестью его поколотил. Со всей силы, ни капли не сдерживаясь. Прямо как раньше. Будто бы это могло вернуть всё назад. Если бы это только могло всё изменить… Чёртов смертник.

***

Жану двадцать три и ему кажется, что он прожил слишком много. Он носит костюмы, мотается по переговорам и ведёт спокойную и сытую жизнь. Он же этого всегда хотел, верно? Он научился держать лицо, научился улыбаться кротко, когда хочется выть и раздирать ногтями собственную кожу. Он научился казаться живым, когда на самом деле от него ничего не осталось. Его фигура слишком важна для мира, чтобы просто вот так рассыпаться, он ещё слишком нужен. И плевать, что он переломан настолько, что сам удивляется, как умудряется просыпаться по утрам и вставать. Он не знает, что его держит и не даёт распасться обломками, что заставляет его день за днём улыбаться, шутить, хвалить чужие причёски и детей, быть корректным и дипломатичным. Будто он заведённая механическая обезьянка, безвольно хлопающая в ладоши. Он понятия не имеет, что происходит и что делать с самим собой. Единственное, чего хочется — это вздёрнуться. Но тогда его жертва будет бессмысленной. Он же просил жить дальше и жить счастливо, в далёком-далёком сне, когда приходил прощаться. Честное слово, за всё это дерьмо, Жан бы сам его убил, голыми руками. Если бы только можно было увидеть его ещё раз, Господи! Жан старается чаще бывать на Парадизе, чтобы лишний раз напомнить себе, ради чего это было. Ради чего он лишился себя самого, ради чего его сердце вырвали, оставив внутри удушающую пустоту, заставляющую ночами просыпаться в слезах и вгрызаться в подушку, лишь бы не завыть от боли. Он пытается убедить себя, что это того стоило, но никак не может. Поэтому он всегда путешествует на кораблях и даёт себе волю, надираясь изысканной выпивкой, которая им в разведкорпусе и не снилась, сидит на палубе и наблюдает за чайками, в надежде увидеть ту самую. Иногда ему кажется, что в неразумных птичьих глазах поблёскивает тоска. В такие моменты он уходит в свою каюту и пьёт до отключки. Ребята понимают. Не осуждают. Всегда будят загодя, чтобы у него было время привести себя в порядок и по прибытии сверкать наклеенными улыбками перед напыщенными мордами, слившимися в неразличимое месиво. А ещё он каждый раз встречается с Микасой. Обнимает её и обязательно привозит какой-нибудь сувенир. Они понимают друг друга, как никто. Всё-таки у них одно горе на двоих. Ну почти. Может когда-нибудь, он прислушается к словам Эрена, сказанным напоследок, может быть он заберёт Микасу и вместе они справятся, построят что-то новое. Если это и случится, то не скоро. Не отгоревав, не выплакав все слёзы, дальше идти не получится — всё развалится. Хотя Жан не уверен, что когда-нибудь сможет отпустить. До сих пор не хочется принимать тот факт, что его больше нет и не будет никогда. Ни волшебных глаз, ни весёлого смеха, ни крепких объятий, ни отвратительных, мокрых йегеровских поцелуев, ни чего-то близкого, сокровенного, что делили только они вдвоём. Он всегда провожает Микасу и всегда оставляет её, когда прорисовывается контур того самого дерева на холме. Потому, что не хочет видеть убогую могильную плиту с именем и двумя датами, не хочет признавать, что она стала крышей, единственным домом для смысла его жизни. Если увидит — придётся смириться. А он не сможет. Он будет кричать, сыпать в пустоту оскорблениями, колотить несчастное дерево со всей силы до сломанных костей. Он сломается окончательно, развалится карточным домиком от одного только высеченного на камне имени. Он пойдёт следом — вздёрнется там же, на собственном ремне и ближайшей ветке. А Эрен этого не простит. Поэтому Жан никогда не идёт дальше, только прощается с Микасой, обнимает её и возвращается, пряча стоящие в глазах слёзы глубоко надвинутой шляпой. Поэтому Жан каждый день просыпается и, как заведённая игрушка, без какой-либо осознанности продолжает существовать, совершать действие за действием, смотреть на улыбки и вести бесконечные переговоры. Он идёт вперёд с закрытыми глазами: плевать, что случится с ним дальше. Терять нечего. Он слышит хруст своей переломанной сущности, держащейся на последнем гвозде, вбитом туда, где должно быть сердце. Он тешит себя единственной, совершенно идиотской надеждой — встретиться после всего, за чертой. Жан смеётся над собой и понимает, что безнадёжен.