Темница, что сравнима с целым миром

Я размышлял: нельзя ли мне сравнить Темницу, где живу я, с целым миром? Сравненье это сделать не легко: Мир населён милльонами созданий, А я — одно живое существо В тюрьме моей… Покои, в которых держат Ричарда в башне замка Помфрет, обставлены скудно. Простая и узкая деревянная кровать с набитыми соломой тюфяком и подушкой, бельём из грубого полотна и колючим шерстяным одеялом; грубо сколоченный стол и такой же стул; деревянное распятие на стене. Единственное окно забрано толстой решёткой. Дверь всегда заперта, и за ней стоит стража. И всё же условия содержания узника отнюдь нельзя назвать скверными. Он не в сырой темнице, на руках и ногах нет кандалов — тех, в которых провели его на потеху черни по улицам Лондона… Будь он рождён и воспитан не королём, а монахом, — пожалуй, назвал бы свои нынешние покои доброй кельей. А впрочем, даже монахам позволено покидать свои кельи. Хотя бы для того, чтобы посетить церковь — и заняться праведными трудами во славу Господа. Ужели столь неправедны были деяния Ричарда Второго как короля Англии, что Господь лишил его Своей милости?.. Ричард смотрит на распятие; затем — на сноп ярких солнечных лучей, падающий в зарешёченное окно. Он по-прежнему не считает, что был настолько неправым королём, чтобы заслужить кару Всевышнего. Не стоит приписывать Господу все деяния, что творятся на земле руками грешных чад Его. Ричарда сверг с престола не сам Господь и не Его ангелы, а всего лишь мятежные лорды во главе с кузеном Болингброком — и лишь их следует винить за все его беды. И Господь покарает их — если не сейчас, то со временем! Ибо как может Он не покарать поднявших руку на помазанника Его? Вновь обратив взор на распятие, Ричард осеняет себя крестным знамением. О да, он тоже был грешен и не отрицает этого; но — кто безгрешен в этом грешном мире, кроме разве что святых? Он был не чужд содомской любви, но никого не принуждал к соитию против воли и желания. А всё тот же Болингброк овладел своей двенадцатилетней женой, которую его отец, старый Джон Гонт, похитил для него из монастыря, — хотя давал клятву не консумировать брак, пока ей не сравняется шестнадцать, — и первый ребёнок несчастной Марии умер, потому что она была ещё слишком юна, чтобы стать матерью… Так чьё сладострастие более греховно — Ричарда Бордоского или Генриха Болингброка? Отправляя Болингброка в изгнание и оставляя у себя заложником его старшего сына, Ричард в глубине души преследовал лишь одну цель: вырвать юного Гарри из-под власти его отца. Что ж, он воистину не любил кузена Болингброка — и тот, видит Бог, отвечал ему взаимностью. И — снова-таки видит Бог — старший сын Генриха и замученной им на брачном ложе Марии де Богун отнюдь не горел желанием возвращаться к отцу. Он любил Ричарда, своего двоюродного дядю и законного короля, — и, учитывая, что обзавестись прямым наследником Ричард с его пристрастием к мужским объятиям слабо надеялся, возможно, со временем можно было бы назначить Гарри… Что вспоминать. Теперь юный Гарри и впрямь стал первым наследником короля — вот только не Ричарда, а своего отца. Что вспоминать… Но не вспоминать не получается. Несколько шагов по покоям — келье, темнице. От стены до стены. Как же ненавистны эти голые стены тому, кто ещё столь недавно наслаждался лицезрением лучших гобеленов, изысканной мебели и драгоценной посуды!.. Что вспоминать… Ричард вспоминает другого своего кузена. Эдуарда Норвичского, которому сам даровал титул герцога Омерля; нежного Эдуарда, чьи часто заливающиеся румянцем смуглые щёки и южная красота (наедине Ричард любил называть его «моя южная магнолия») напоминали о его матери-испанке. Своего любимца. Их ласки и поцелуи. То, как когда-то Эдуард отдал ему свою невинность. То, как, поняв по возвращении из несчастливого похода в Ирландию, что отец Эдуарда тоже перешёл на сторону Болингброка, Ричард в порыве гнева и горечи незаслуженно залепил любимому кузену пощёчину. То, как вскоре после этого Эдуард — нимало не обидевшийся на вспышку гнева, за которую Ричарду даже не пришлось просить прощения — рыдал у Ричарда на груди, поняв, что вскоре корона перейдёт от одного его кузена к другому. От того, кого Эдуард любил, — к тому, кого они оба не любили и над кем в безоблачные дни царствования Ричарда любили подсмеиваться за глаза вместе с прочими его фаворитами. Где вы, прежние безоблачные дни?.. И где сейчас ты, кузен мой Эдуард, бывший герцог Омерль? До меня дошли слухи, что наш кузен лишил тебя дарованных мною титулов; недобрым для тебя, любимого и обласканного мною, будет его царствование… Ричарду позволили проститься со своей королевой, но ему так и не довелось проститься с Эдуардом. Но, возможно, ещё не всё потеряно? Не могут все без исключения быть довольны правлением Болингброка; не могут все до единого стать изменниками не только на словах, но и в душе. Тот же Эдуард… и другие… Возможно… Ричард прислоняется спиной к тяжёлой дубовой двери. В ней тоже прорезано зарешёченное окошко; порой тюремщик, открыв дверцу, передаёт Ричарду еду и воду через него — и так же забирает пустую посуду. Стражники никогда не подглядывают за бывшим королём сквозь решётку из пустого любопытства. То ли слишком хорошо вышколены — то ли слишком тупы, чтобы испытывать хоть какой-то интерес к находящемуся под их охраной свергнутому монарху. Что ж, по меньшей мере, они не пытаются его оскорблять — как оскорбляла чернь во время позорного шествия по Лондону. Ужели простолюдины и впрямь верят, что царствование Болингброка станет для них более счастливым? Ужели они и впрямь настолько глупы? Ужели… Ричард прикрывает глаза. Сквозь зарешёченное окошко в двери отчётливо доносятся гулкие шаги и грубые охрипшие голоса. — …И что? Заговор-то? — А ничего. Провалился. Король заговорщиков казнил. Король? Какой король — Генрих Четвёртый, Генрих Болингброк? Но тогда заговор должен был быть в пользу… — …Всех? Казнил? — Не всех. Кузен его прощение вымолил. Который герцог Омерль… ну, бывший. Так сказывают. — В смысле, который любовник… нашего? — Да молчи ты. Сплетничаешь, как баба. — Сам такой. Непродолжительное молчание. — Из-за герцога-то бывшего, говорят, заговор и раскрыли. — Чего так? — А того. Заговорщик из него, видать, как из нас с тобой пряхи. Негромкий, но дружный хохот. Ричард чувствует, как у него подгибаются колени. Кружится голова, качается перед глазами грубое деревянное распятие на стене. Омерль… Эдуард… Но и впрямь — какой из него заговорщик? Ричард приближал к себе тех, кто его любил; кто был молод, красив, весел. Кто, как и он, интересовался модными веяниями, поэзией и изящными искусствами. Таков был он сам, король Ричард Второй. Таковы были обе его королевы; таков был Эдуард Норвичский, бывший герцог Омерль, и прочие его фавориты. Стоило приближать других. Политиков, полководцев, интриганов… Стоило приближать их хотя бы наравне с любителями книг, музыки и живописи. Но о том ли думал в годы своего царствования король Ричард — беспечный, уверенный в непоколебимости данной ему Богом власти? Разве хотелось ему видеть подле своего трона мрачных и немногословных военных, не умеющих даже со вкусом одеться ко двору, и скучных политиканов, с их плетением заговоров похожих на сидящих посреди паутины жирных чёрных пауков? Омерль… Должен ли Ричард винить любимого кузена за то, что тот отмолил свою жизнь у Болингброка? Нет; видит Бог, жить хочется всем. К тому же, Эдуард всегда с почтением и искренней любовью отзывался о своей матери, а для неё его казнь, вне всякого сомнения, стала бы невыносимым горем. Снова голоса стражников. — Нашего-то жалко. — Молчи уж. — А чего? Тоже ведь человек. И не изверг какой. Ну, заносило его порой, так кого не заносит? Чем он хуже был… — Молчи, сказал. — Да молчу. А всё равно жалко. — Жалко, ты прав. Ну да чего уж? Службу несём. — И то верно. Не мы, так другие. — Оно всегда так… Снова шаги. Приближаются, останавливаются у двери. — Милорд… — Я здесь, — отзывается Ричард, и ему кажется, что слова срываются с его уст беззвучно. Словно в дурном сне. — Да вижу уж. Милорд, вы это… не отчаивайтесь. Ну… хуже ведь бывает. — Что?.. — машинально и совсем не по-королевски переспрашивает Ричард, поворачиваясь лицом к окошку. — Хуже бывает, говорю, — погромче повторяет стражник — видимо, решив, что бывший король и впрямь не расслышал. — Милорд, я знаете чего? Жена моя сегодня пироги печь будет, так я вам завтра добрый кусок принесу. Не отрава, не думайте; хотите, так при вас сам отведаю. У жены моей такие пироги, что вы, поди, таких и прежде не едали. «Прежде». Прежде. Когда носил на голове корону. «Бывает хуже». Что ж, во всяком случае, его держат не в цепях, не в лохмотьях (пусть его нынешнее платье и более чем скромно) и не в подземелье, куда не проникает свет солнца. Но — подумать только! — поначалу, подчиняясь требованиям Болингброка, согласившись публично отречься от престола, Ричард в глубине души надеялся, что кузен не заточит его в темницу, а просто сошлёт в какое-нибудь отдалённое поместье, назначив скромное содержание. Может, и приставив стражу — но не сделав полностью бесправным узником, не смеющим ни на миг покинуть свои покои. А с жизнью бедного и опального дворянина можно было бы смириться — и даже счесть её вполне сносной. Они ведь всё же были кузенами, разве нет? И Ричард оставался принцем крови, даже лишившись короны. И сам всегда обращался с Генрихом Болингброком куда мягче, чем тот — видит Бог — заслуживал. Как же он был наивен. Как же наивен — во всём. — Спасибо, — голос снова кажется еле слышным, и Ричард тоже добавляет погромче: — Спасибо тебе. — Да было б за что, — из-за двери доносится короткий довольный смешок — простолюдинам похвалы приятны не меньше, чем знати. — Добрые английские пироги — они ведь завсегда лучше всяких там яств заморских. А та каша, что мы вам носим, поди, уже и опостылела; а пирога принести — не измена ведь какая. Интересно, дома этот человек тоже болтает без умолку? И как жена выдерживает — или каждый вечер бьёт его по голове какой-нибудь поварёшкой, чтобы заткнулся? Вставшая перед мысленным взором комичная сценка избивающей мужа простолюдинки заставляет Ричарда улыбнуться — сквозь наворачивающиеся на глаза слёзы. И забота стражника всё равно приятна — так, что больно сжимается сердце. — Нет, — говорит Ричард вслух. — Нет, точно не измена. Спасибо ещё раз, добрый человек. Передай… — нужно сказать что-нибудь хорошее, непременно нужно, — передай от меня пожелания здоровья и долголетия своей жене. Многого ли стоят пожелания добра от забытого и отвергнутого Господом и народом монарха? Но стражник, кажется, об этом не думает. — Непременно передам, милорд. Уж как она загордится-то… Он болтает что-то ещё — прежде они почти не разговаривали, но сейчас стражник, похоже, чувствует себя едва ли не вхожим в высший свет. А впрочем, разве это не так? Хоть нам цена обоим небольшая, Но более дешёвому из нас Возвысили вы цену в десять раз… Мог ли этот человек ещё совсем недавно помыслить, что сможет по-свойски поговорить с королём Ричардом — и пообещать ему пироги своей жены, и услышать в ответ благодарность и пожелания всяческих благ? А теперь — что ж, теперь этот человек куда выше по положению бывшего короля. Прежде он не осмелился бы мечтать, чтобы Ричард хотя бы обратил на него свой взор, — а несколько мгновений назад Ричард и не мечтал, что ему предложат пирогов с его стола, и теперь расценивает это как величайшую милость. Неисповедимы пути Господни… Болтовня стражника — словно шум в ушах. Слова сливаются в сплошной гул — будто накатывают волны прибоя, разбиваясь о скалы близ берега. Так же, как было в порту, где высадился Ричард, прибыв из Ирландии… — …Ну так до завтра, милорд. И правда, не кручиньтесь. — До завтра, — откликается Ричард, всё ещё опираясь спиной на дверь. — До завтра, добрый человек. Горло сжимается. Слёзы душат, застилают глаза, вот-вот польются по щекам — чьи белизна и румянец не столь давно восхищали и женщин, и мужчин. Неудавшийся заговор… Едва спасший свою голову от плахи любимый кузен… Другой кузен — трижды ненавистный, отнявший не принадлежащую ему по праву корону, занявший престол… Всё тщетно… …И всё, о чём остаётся мечтать, так это о том, что болтливый стражник и впрямь принесёт ему пирогов своей жены, и они окажутся так же вкусны, как он нахваливал. Впрочем — всяко вкуснее мерзкой водянистой каши, которой его здесь кормят. Всё тщетно… Когда ж я правил, не имел я слуха, Который бы мне вовремя сказал, Что я нарушил такт, растратил время. Да, я растратил время; а теперь — Теперь меня нещадно время губит… С трудом отлепившись от двери, Ричард пошатываясь, на неверных ногах бредёт к кровати. Падает на неё, как подрубленное дерево, отворачивается к стене, прячет лицо в ладонях. Слёзы наконец-то прорывают плотину, льются неудержимым потоком, заставляют содрогаться в рыданиях всем телом. Эдуард, мой милый Эдуард, моя южная магнолия, почему ты оказался столь прекрасным возлюбленным, но столь скверным заговорщиком?.. Почему… …почему я оказался столь скверным королём? Почему столь удачлив наш кузен Болингброк? Почему… Ричард всхлипывает, закрыв лицо руками. Солнце продолжает свершать свой путь по небосклону, и в покоях становится темнее. …Только последние лучи золотят волосы того, кто ещё недавно полагал себя солнцем на небосклоне Англии.