Страх

Стук. Бряк. Стук. Бряк.

      Сердце колотится так сильно, будто готово разломить хрупкие детские рёбра, слёзы градом катятся по щекам, иногда попадая в рот и вызывая противный солёный привкус. Но кровь всё равно соленее. Она тоже попадет на язык из разбитого носа.

Снова всё сделал не так

      Шум льющейся воды перекрывает сдавленные всхлипы, срывающиеся с детских уст. Вода в раковине розоватая из-за крови, которую мальчик отмывал с лица. Глаза, отражающиеся в зеркале, были красными, заплаканными, веки распухли. Руки немного дрожали, а от каждого шага, раздающегося за дверью, вздрагивало всё его существо.

Вдруг снова придёт?..

      Детское тельце содрогалось от рыданий, свернувшись в форме эмбриона на смятом покрывале. Хотелось перестать существовать. Провалиться сквозь землю. Зачем он живёт? Он никчёмный. Всё делает не так, везде ошибается, как бы ни старался. Почему, почему он вообще жив? Лучше бы вместо него родился кто-то другой. Кто-то хороший. Он лишний.       Но, стоило ему заслышать шаги в сторону кухни, с которой его «комната», не имеющая ни двери и разделения от кухни помимо воображаемой черты, как он затихал, сдерживал всхлипы в груди, не давая им вырваться.       Если он не справится, будет больно. Ему страшно. Он боится боли, не хочет снова рыдать, пока его голову дергают вниз и вверх, не хочет чувствовать, как кровь вытекает из носа, не хочет стоять в ванной, дрожа как осиновый лист.

Не хочет… Ничего не хочет…

— Господи, пожалуйста, пусть она исчезнет, прошу, — шептал он, оставаясь один на один со своими страхами, — прошу, я больше не могу! Не могу… Не хочу…       Но его молитвы улетали в пустоту, разбиваясь о холодные стены дома. И всё повторялось сначала.

Снова и снова, снова и снова одно и то же

      Почему всё это не может прекратиться? Почему его ненавидят? Почему? Он же старается, старается угодить! Но из раза в раз получает только удары, крики. Зачем мама его родила? «Лучше бы я умер…»       Ему стала сниться его смерть. Пятилетний ребёнок во сне увидел гроб с собой. Лицо было бледным, глаза закрыты, а руки безвольно лежали вдоль тела. Ни намёка на дыхание, на шутку, только гроб, надгробие и безразличное мёртвое лицо.       Мальчик проснулся в холодном поту с влажными щеками.       Нет, умирать он не хотел…       Ему нельзя ходить в гости к другу, нельзя плохо мыть посуду. плохо подметать. С ней нельзя. А его… Его мальчик плохо знал. Он редко появлялся дома, объясняя это работой. Но иногда мальчишке доставалась честь быть взятым в гараж. И это были лучшие дни в его жизни. Весь день он спрашивал что-то у взрослых дяденек, рассматривал машины, наблюдал за тем, как их ремонтируют, играл со сломанным трактором, представляя, будто он строитель. Лучшее времяпровождение.       А потом приходилось возвращаться домой и жить с ней. Снова наступало время страха и ужаса. Любой неверный поступок мог стать спусковым крючком к наказанию. Но никогда нельзя было угадать, какой. Сегодня на одно действие следует удар, а в другой — только ругань. Никогда нельзя было угадать, что его ждёт сегодня.       Но страх жил в сердце. Никогда не покидал его. Страх удара, страх разочаровать их снова. Страх действительно попасть в детдом. — Господи, прошу, пусть… Пусть она умрёт!.. — отчаянные слова сорвались с детских уст и застыли в напряжённой тишине, которую разрывали детские рыдания. Ребёнок пожелала смерти матери. Какой же он ужасный…