цветущая вишня

На чердаке пахнет ароматным чаем, свежей масляной краской и цветущей вишней. Вишней, к слову, пахнет из распахнутого настежь окна. — Конни сказал, что какой-то безумец оккупировал чердак под художественную мастерскую и не спускается на бренную землю уже три дня. Жан ловит критический взгляд Армина, рассматривает царящий на чердаке хаос, состоящий сплошь из многочисленных баночек, тюбиков с краской, стаканов с мутной водой, разнообразных разбросанных по полу скетчей на старой пожелтевшей бумаге и…холстов. Последние аккуратным рядком стоят у распахнутого окна. «Свежие» работы отдельно, девственно чистые холсты отдельно. — А про сомнительно одетых женщин Конни тебе ничего не наплел? — Жан язвит скорее из привычке. Натурщиц Спрингер звал «сомнительно одетыми леди» после одного инцидента полгода назад. Кирштейн снова оборачивается к холсту. Поправляет свободную рубаху, что норовит съехать с левого плеча, вытирает тыльной стороной ладони краску со щеки и поправляет спрятанную за ухом тонкую кисть. На штаны смотреть страшно, все заляпаны масляной краской, стирка от такого не спасет. Арлерт скупо улыбается, переступает порог и грациозно (без шуток) шествует по этому цветному безумию, как по минному полю. Обходит стороной и тюбики с краской, и испачканные палитры, и даже умудряется не наступить не на один из скетчей. Он смотрится как-то инородно, не гармонично в этом царствующем бедламе. Хочется по-детски взять кисть и испачкать кристально белую рубашку в краске или мазнуть кисточкой по курносому носу. Отметить… — Про натурщиц? Возможно, но я прослушал, — голубые глаза с интересом рассматривают находящиеся у ног Кирштейна пустую тарелку с крошками неизвестного происхождения, маленький заварочный чайник и одинокую кружку с кольцами следов былого чая. Не трудно понять какие шестеренки крутятся в этой светлой голове, складывая два и два и приходя к выводу, что если человек спускается за чаем, то значит не такой уж он и затворник с чердака. — По его словам ты умираешь от голода и ведешь отшельнический образ жизни. Жан весело хмыкает, переминается с ноги на ногу и, достав из-за уха тонкую кисточку, возвращается к работе. Конни беспокоится, оно и ясно, явно валит все на посттравматический стресс, вот и решил подключить Армина как самый действенный из рычагов. Спрингер умный на самом деле, точно знает кого Жан в жизни не пошлет и выслушает. Грязный приемчик… Арлерт становится рядом, замирает и кажется, на пару секунд забывает, как дышать… внимательно рассматривает будущий шедевр. Мазки синего, бирюзового, белого. Где-то жирный слой краски, где-то ее и совсем чуть… Широкие мазки наверху, чем ниже тем они короче и меньше. — Пообещай, что как только закончишь ее, спустишься вниз? — тонкие длинные пальцы слабо сжимают плечо Кирштейна, а после Жан чувствует, как несмело чужие тонкие губы запечатляют легкий поцелуй на этом же плече. Рубашка все-таки съезжает на бок. — Чтобы прекратить пугать народ моей неожиданно проявившейся антисоциальностью? — со смехом в голосе уточняет мужчина. — Ну хотя бы для того, чтобы нормально поспать, — с нежной улыбкой в голосе произносит Армин и делает пару шагов назад, продолжая любоваться незавершенной картиной. Жан сосредоточенно прорисовывает барашки волн на холсте. * На чердаке помимо художественного беспорядка присутствует заваленный под множеством скетчей старый диван. В нем видны пара дырок, пятна от вина и местами он прожжен, видимо, сигаретами. Алая обивка, позолоченные подлокотники. Функциональной ценности в нем ровно ноль, спать на нем тяжеловато особенно кому-то с таким ростом, как у Жана. Армин снимает ботинки и заваливается на алый бархатный ужас, ладно диван не совсем плох, на самом деле… из очевидных плюсов это чудовище хотя бы мягкое, но вытянуться на нем в полный рост даже Арлерту проблематично. Наблюдать за ним забавно, Армин мостится словно кошка на новом месте. Крутится пару минут пока не сдается и не свешивает ноги с неудобного позолоченного подлокотника. Жан запускает пятерню в волосы и зачесывает их назад, чтобы пряди не лезли в глаза. — Что будет если я не спущусь? — в шутку интересуется Кирштейн. — Перекину тебя через плечо и унесу вниз, — полу в шутку отвечает Армин. Несмелая улыбка на его губах почему-то превращает эту полу-шутку в предупреждение. Или вызов. Это с какой стороны смотреть. * Любовь — это просто. Он упускает момент, когда все выходит за грани подростковой игры гормонов. Упускает момент, когда вместо неловкой дрочки друг дружке в укромном месте, все выливается в такое сложное чувство, как любовь. Хотя, чувство то простое, только люди любят все усложнять. Жан не мучается сознанием того, что его привлекают в равной степени и девушки, и парни. Люди красивые, люди привлекательные. И… он не помнил, что когда-либо считал это неправильным. Зато помнит, как неловко признался в этом матери, а та добродушно ущипнув его за щеку произнесла самые мудрые слова, что на долгие годы засели в голове: — Не важно, что у человека в штанах, Жанник. Важно, чтобы вы искренне любили друг друга, чтобы ценили и чтобы вам с друг другом было комфортно. Вот и все. Просто. Без усложнения разного рода. И ему было хорошо, ему было хорошо рядом с Армином. Маленьким головастым пареньком, что кажется мог найти выход из любой ситуации и соображал получше многих взрослых. Рядом с Армином, который краснел, как девица, стоило его смутить скабрезной шуткой. Рядом с Армином, что готов был биться как лев, когда дело касалось друзей. Любовь простое чувство, но люди обожают все усложнять. — Расскажешь еще раз про море? — В седьмой раз? — Арлерт заправляет светлую прядь за ухо и устраивается рядом с Жаном на траве. Ночь сегодня звездная, светлая, луна яркая, вокруг подозрительно тихо. Только костер трещит, да кто-то посапывает рядом. * План с самого начала казался подозрительным и сомнительным. — А юбка уродская, тебе совсем не идет, — Жан не знает зачем это говорит. У Армина нервно дергается уголок губ: — Ну и хорошо, — светлые голубые глаза смотрят на Кирштейна с благодарностью. — Буду считать это за комплимент. На самом деле, все очень просто… … главное не усложнять. * — А как же Микаса? — люди любят все усложнять. Даже такие умные как Армин. Жан дергает уголком губ в намеке на улыбку и касается щеки Арлерта. Тот ниже на голову, смотрит слишком серьезно и… — В моем вкусе блондинки в уродских розовых юбках. Весьма ощутимый удар кулаком в живот стоит радости и облегчения в чужих (родных) глазах. Любовь — это просто. * Тонкие руки, тонкие ноги, жилистый и угловатый, по всем законам не во вкусе Жана. Только голову Кирштейну вскружила не внешность, а то что внутри. Армин, как то самое море, про которое он рассказывает из раза в раз. Бездонный. Чем дольше рядом с ним находишься, тем больше для себя открываешь в нем. Жан помнит их первый поцелуй. Как они ловко столкнулись губами, как больше целовал сам Жан, а Армин неумело отвечал на это поцелуй. Было странно, слюняво, не так как с девчонками, но до одури приятно. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди в любой момент, а ноги позорно подкашивались. Хотя во всем могло быть виновато легкое сотрясение после боя, но кого это вообще волновало на тот момент? Явно не Жана. Помнит первый неловкий секс. Хотя и сексом это трудно было назвать… Жан многое помнит (следы от укусов на собственных бедрах, на которые невзначай пялились парни в общей бане и старших по званию, что умудрялись застукать двух влюбленных курсантов в самые неловкие моменты), но как-то так все равно упускает момент, когда нескладный угловатый паренек на голову ниже него умудряется вымахать (другого слова так и не находится) в кого-то подтянутого, высокого, крепкого и чертовски горячего. Кирштейн ловит рукой чужую ступню и рассматривает словно впервые. — Ты как будто ноги мои в первый раз увидел, — Арлерт наедине, за закрытыми дверями не скромный и далеко не невинный мальчик. Армин Арлерт за закрытыми от любопытных глаз дверями, черт, что водится в тихом омуте голубых глаз. Ага. В первый раз. В первый раз за долгое время осознал и увидел… тело мужчины, уже не мальчишки. Молодое, крепкое. Перекатывающейся под тонкой светлой кожей мышцы, широкую грудь, кубики пресса и накаченные ноги. Тяжелое дыхание, легкий румянец, расширенные зрачки и влажные зацелованные губы. Нельзя было повестись на это так тупо, нельзя было терять бдительность, потому что… потому что в какой-то момент Жан обнаруживает себя придавленным чужим весом к неудобному матрасу, с руками зажатыми у изголовья. Шалая наглая улыбка, черти в глазах и округлая крепкая задница, что сейчас недвусмысленно трется о член Кирштейна. В какой момент стыдливо краснеющий от слова «член» подросток превратился в кого-то подобного? — Не против если я сегодня буду сверху? Это милое личико в сочетании с этими словами, вызывает стойкий диссонанс и кружит голову похлеще крепкой дедовской самогонки. Арлерт, на самом деле, умный и внимательный ублюдок, который знает, что если прикусить Жану соски, то он захлебнется собственными стонами, а если медленно провести влажную дорожку поцелуев от пупка до основания члена ему окончательно снесет крышу от удовольствия. * Это море рефлексии уносит его так далеко, что он не замечает в какой момент на холсте появляется еще один участник. Светловолосый юноша смотрящий на море. Надо же дорисовал на автомате и даже не заметил… Жан устало потирает глаза, открывает рот собираясь шутливо возмутиться, но так ничего не произносит. На неудобном диване, свесив ноги с позолоченного подлокотника мирно дремлет Армин. Светлые волосы растрепались во сне и сейчас находятся в легком беспорядке, рот чуть приоткрыт, мерно опускающиеся и поднимающиеся плечи. Кирштейн опускает кисть в банку с водой и наконец отходит от мольберта. За окном медленно садится солнце, а пространство чердака неумолимо заполняет запах цветущей вишни.