Снимками по полу

— Антон?.. — Ира смотрит в зеркало, и гладкая поверхность отображает ее лицо: скуластое, с гладкой кожей, с привлекательными чертами, с чуть раскосыми зелено-голубыми глазами. Губы не подведены алым — обычный яркий мазок, который сегодня ей делать совсем не хочется. У Иры сегодня нет сил на алую помаду — она зебалась, она морально истощена, она хочет послать всех нахер, хлопнуть дверью и увязнуть в соцсетях дней на пять, чтобы мир вокруг сдох и не шевелился. Чтобы без — чужих, не ее — идиотов-фанатов, без таскающихся по всем подряд вечеринкам друзей, без разлитых по инстаграму-твиттеру-вк-телеграмму звуков радости ее проебу и слюней по тому, к кому она придатком идет. Она просто нуждается в нормальных объятиях и в словах утешения, ладно? Алая помада больше подходит ей вчерашней — воюющей со своим агентом, воюющей с хозяином галереи, который в самый последний момент отменил ее выставку, воюющей со всем миром, который упорно не желает вытащить голову из задницы и увидеть, что она больше не пустышка. Не настолько, блять, по крайней мере, завалитесь. Сегодняшней Ире подходит шелковый домашний халат, теплота небритой щеки ее мужа и горячий кофе в какой-то сто тридцать второй уродской кружке, которую она схватила в супермаркете чисто на рефлексах. В доме есть еще пара десятков более красивых и дорогих, но ее тянет блевать от этих фанатских подношений одному из членов бойз-бэнда. — Антон?.. — зовет Ира снова, но ответом ей лишь тишина. Ей казалось, она видела автомобиль мужа на подъездной дорожке, когда возвращалась. Порой он ускользает так быстро и так незаметно, что Ира сомневается в том, существует ли Антон вообще — к сожалению, он нуждается в ней гораздо реже, чем она нуждается в нем. Примерно два раза в месяц на раз в неделю; у нее чуть меньше дел "по-важнее" найдется и чуть побольше необходимости присутствия давно знакомых лиц рядом. Это, бесит, выворачивает, скребет по ребрам изнутри, потому что он должен хотя бы в пару раз чаще наступать себе на горло и появляться. Дарина навещает ее раз в три-четыре дня, Юра заходит раз в неделю в среднем, хейтеры появляются каждый день, так какого черта, Шастун? Законы и договоры он не ставит ни во что, практически наравне с ней; злость разливается по нервным окончаниям, окрашивая мир в красно-черный. Ира сверкает глазами и хватает камеру холодными пальцами, когда в голове вспыхивает идея. К моменту, когда Антон возвращается домой, она забывает о халате и небритых щеках и неистово копается среди десятков глянцевых распечаток в черно-красном, разворотив всю комнату в хлам. Снимки — на которых она, вывернутая наизнанку — рассыпаны по полу примерно так же, как с каждым днем рассыпается — внушимое самой себе и самой же обещанное — дохуя несчастливое "долго-и-счастливо", о котором так нравится писать журналистам. — Только не говори мне, что все эти жуткие чудища — я, — говорит Антон, забрасывая сырой от дождя рюкзак на диван. Он снова курит. И от него снова пахнет виски. Ира абсолютно уверена, что под капюшоном его толстовки найдутся почти такие же яркие, как ее помада и цвет на фотографиях, синяки от чужих зубов. У Антона очень близкие отношения с друзьями. — Нет, дорогой мой, — наигранно-любезно тянет Ира, бросая перед ним в кучу еще несколько снимков, на которых застыли и мука, и мольба, и ненависть, и нежность. — Все эти монстры — я. Вот так меня видят твои друзья, вот так меня видят твои подсоски, вот так — я уверена — видишь ты, вот так твои родители… Мне продолжать? — она склоняет голову на бок и присаживается рядом с мокрым рюкзаком, ногу на ногу закидывая. Хочется спросить саму себя, чего она ждет в ответ сейчас и чего ждала пару лет назад, выводя ручкой витиеватую подпись на бумажке. — Где ты был сегодня? — Всего лишь с Арсом на матч гоняли, какая тебе разница, — привычно морщится Антон. Арсений никогда не любил спорт и не понимал его вообще, примерно так же, как не любил и не понимал ее. Забавно, что эта сценическая мы-хорошие-друзья привычка не слезает с Антона даже рядом с ней. — Ты разве не должна быть в галерее? — Мою выставку вновь отменили, — голос Иры дрожит, она отпихивает ногой пару абсолютно отвратительных фотографий, на которые убила несколько часов. А внутренне хочется грудь расцарапать и легкие на свежий воздух вытащить; их будто бы по каким-то там законам физики, при каких-то условиях, изнутри давление разрывает. Бесит, злит, топит в отчаянии не хуже ее самой. И Ира забивает на запах виски и чужого одеколона, на дымящуюся сигарету и даже на чужие засосы на его шее вместе со своей подписью под чужой жизнью. Ира готова простить ему перед собой все в этот миг — и равнодушие, и разросшееся пренебрежение, и гнетущее чувство одиночества, которое шло в комплекте с хорошей жизнью, статусом и ее слишком тупыми надеждами в начале. Она оставит это в прошлом — только если он сейчас шагнет к ней навстречу, сожмет в объятиях и зашепчет что-то бессвязное и ласковое: как бывало раньше, кажется в другой жизни и другими людьми. Но Антон не делает этого; на самом деле, он не делает этого уже так давно, что Ире стоило бы привыкнуть и не ждать чудес. — Сожалею, милая, — сухо произносит Шастун, прислоняясь плечом к дверному косяку. Пепел с его сигареты падает на ковер, а Ира тихо хмыкает про себя. П-р-е-д-с-к-а-з-у-е-м-о, мистер неожиданный импровизатор. — Ты когда-нибудь организуешь другую. А я, пожалуй, бахну еще сто грамм и пойду спать. Не хочу куда-то еще так поздно тащиться. Дверь хлопает глухо, даже до конца не закрывается, потому что сделана по-дурацки, и комнате становится тихо снова, до тех пор, пока сквозняк не начинает шелестеть фотографиями по полу. Антон не может спать с закрытыми окнами, будто бы ему триста шестьдесят пять дней в году душно, а ей потом приходится ходить по квартире в спортивном костюме и ждать, пока комнаты снова прогреются отоплением. Но, даже так, в сырой комнате Ира перестает ненавидеть весь гребаный мир хотя бы ненадолго. Хотя бы ненадолго он ее не только по словам в документах. Слиток золота, который приходится делить с кем-то еще. Ира Шастун подтягивает к себе ноутбук, пролистывает папку "21.11.20" с несколькими десятками необработанных фотографий, отражающих всех ее гнилых чудовищ безысходности. Снова и снова в нелепой, наивной надежде, что монстры уйдут навсегда, и время развернется на сто восемьдесят градусов, отвесив ей в прошлом смачного леща, чтобы разбить в крошево розовые очки, скрывающие блестящие в предвкушении глаза. Но этого не случится. В ее комнате слишком достаточно сырости, чтобы можно было принять за могилу.