Поцелуи вслепую

      Вообще-то, Баки не любит все эти тупые игры, но его попросил Стив — а как этим щенячьим глазам отказывать?       Наташа пихает его локтём под рёбра, и Баки улыбается очаровательно-глупо, потому что он уже немного выпил, ему весело и здорово. Под другим боком сопит Стив, маленький и дурашливый, говорит Баки, что он дурак — и Баки не спорит.       Игры начинаются с невинного "я никогда не" и заканчиваются тем, что кто-то тащит откуда-то пару чёрных галстуков и предлагает целоваться вслепую. Баки видит, как дурно-очаровательно краснеет Стив, как он голову в свои плечи худющие втягивает и отказывается наотрез. Баки над ним смеётся. Стив глупый и милый, совершенно не вписывающийся в эту дурмановую атмосферу наивной детской похоти.       Ведущий — и кто позволил выбирать Тони Старку? — велит всем закрыть глаза, и Баки закрывает, только не улыбаться не может.       Перед ними прелестная рыжая Ванда усаживается посреди комнаты, к ней за руку подводят того, высокого, как его? Вижн? Кто вообще детей так называет. Сначала он целует куда-то не туда, мажет, кажется, по носу, и Баки видит, как Ванде тяжело даётся не засмеяться. Отдельного упоминания стоит физиономия Тони Старка — вот ведь нашлась сваха.       Через тройку парочек, за наблюдением которых все успевают проникнуться довольно интимной стороной игры, разогреться и заинтересоваться, очередь доходит и до Баки тоже. Галстук, кажется, дорогущий — страшно, и на ощупь жутко приятный. Баки решает, что в конце повяжет его себе на голову в виде трофея.       Вокруг — обволакивающая пряная темнота, и когда он наощупь находит чужие губы, ему кажется, что это самые лучшие губы на свете. Они тонкие, но вместе с тем такие мягкие, такие нежные, что впору задохнуться. Он и задыхается, свои размыкает, но по правилам игры говорить нельзя — узнают, и весь азарт пропадёт. И Баки молчит, если настолько громко вообще можно молчать, только шумношумно дышит и беззвучное "вау" в эти губы выдыхает, шало проезжаясь по ним влажным языком.       Кто это? Не Наташа точно, у нее губы пухлые и суховатые, потому что помаду она носит матовую. Не Шэрон тоже — у неё помада, напротив, кремовая, липковатая и всегда на вкус приторно сладкая, Баки не нравится. Может быть, напротив него посадили совершенно незнакомую девчонку, и он не угадает ни за что, у кого такие прекрасные губы. Без, кстати, помады или блеска, но не сухие совершенно, такие, как надо. Дышит она горячо, и пахнет от нее не сильно, на грани различимого, вишней. Баки этот запах ловит, втягивает тяжело носом, и, кажется, ещё немного — и на правила он бессовестно забьёт.       Потому что трогать руками тоже нельзя, а он хочет.       С такими тонкими губами у неё, должно быть, все черты лица тонкие. Щёки, которые он чувствует, мягкие, но неявные — явно не пухляшка. Податливая такая, боже, боже, он же прямо тут сейчас кончится как человек, а если это Стив? Мысль шальная, но он точно успел уловить, как Наташа хихикала едва ли слышно, и он уже даже не удивится.       Но почему-то кажется, что Стив бы так не целовался. Нет, Стив был бы зажатым, глупым и смешным, стукнулся бы ему о зубы своими и чертыхнулся, и Баки бы его узнал моментально, расхохотался и содрал с глаз плотную чёрную ткань.       Сейчас не сдирает.       Сейчас тянется вперёд к горячимвлажным губам, рот чужой послушный уже едва ли не языком трахает, и ему так хорошо, что если его сейчас не прервут — он устроит прилюдное зрелище прямо здесь перед всеми. Потому что это невозможно.       Партнёр(ша?) не издаёт ни звука, дышит сбито, и Баки тычется в нежное лицо носом, насколько получается. Хочется отереться щекой о щёку, до красноты, потому что у Баки на щеках проклюнулась щетина, а ещё хочется зацеловать эту шелковую нежность досмерти, чтобы его никогда и ни за что не забыли.       Это точно не Сара — у неё губы полные, пышные нереально, красивые, на них смотри и смотри, пока Сэм промеж глаз не даст.       Когда рты с влажным звуком, гонящим по хребту вниз мурашки, размыкаются, ему почти жаль. Почти — потому что он наконец-то увидит, жаль — потому что боится, что что-то от продолжения его остановит.       Когда Наташа с хохотом срывает с него галстук, глаза напротив, чёрные дыры, он не узнаёт. Моргает, ртом воздух хватает, пробегается взглядом по лицу.       Ну, во-первых, ему подсунули парня.       Во-вторых, он в душе не ебёт, кто это такой.       У него тонкая структура черепа, оттого и лицо такое, а вот щёки действительно трогательно-раскрасневшиеся, и за расширенным зрачком не видно радужки. Он смотрит на Баки так, будто в мире ничего и никого, кроме Баки, не существует. Где-то между его вдохами Баки сносит крышу, и он хватает это лицо ладонями, он целует его просто так под довольное улюлюканье полупьяной толпы будущих выпускников, познающих радости жизни, когда тебе уже исполнилось восемнадцать.       Парням нужно запретить такие губы, потому что суждения, и без того хлипкие, о собственной гетеросексуальности рушатся враз.       — У меня стоит, как сраная Эйфелева башня, — доверительно шепчет он в эти божественные губы, и их обладатель мягко, едва ли не мурлычуще смеётся, а потом обхватывает его запястье холодными тонкими пальцами и увлекает за собой под чьё-то негромкое возмущение.       Кажется, это был Стив.       Баки впервые совершенно всё равно.       Они целуются в коридоре, они целуются на лестнице, они целуются у двери и за ней тоже — Баки всем телом вжимает его в дорогое тёмное дерево, дышит вишней и думает, что хочет его сожрать. Вместо этого он целует: щёки и чёткие скулы, полыхающие восхитительно уши — и за ними тоже, от этого парень, имени которого Баки даже не удосужился спросить, вздрагивает так отзывчиво, что Баки от возбуждения становится больно.       Баки сдавленно хрипит и под линией челюсти его крепко кусает, знает — не осадят, не остановится.       — Скажи мне "нет".       — Ни за что.       Ну, что ж, как говорит Наташа: hozyain — barin.       Баки валит кареглазого на кровать и придавливает собой, пока тот, как одержимый, шарит ладонями по его спине, забравшись под футболку. Баки нравится. Баки льстит. Он знает прекрасно, что он — тот ещё очароваха, но от лишнего доказательства ему плохо не сделается.       Баки, в жизни не занимавшийся сексом с парнями, ловит с происходящего такой кайф, что признаваться стыдно. Кареглазый чётко велит ему, что нужно делать — и он почему-то не может ослушаться этого голоса с бархатным акцентом.       Сдуреть можно.       Кожа к коже, лицо к лицу, и он не может перестать его целовать — до пульсирующих губ и покалывания в языке.

***

      — Я влюбился в твои губы.       Кареглазый хрипло смеётся, а Баки улыбается пьяно, хотя, кажется, в голове так чисто и спокойно у него не было давно. Кареглазый смотрит на него, и волосы его в свете настольной лампы едва заметно отдают медью, а от влаги испарины — вьются.       Баки кажется, что он совсем долбанулся, и думать обо всём этом ему нравится так сильно, что из головы исчезает всё остальное.       Только тонкие исцелованные губы.       Пятна засосов на тонкой шее.       Карие искрящиеся глаза.       — Ты очаровательный, Джеймс.       — Мы знакомы? — глупо брякает Баки, и только когда кареглазый снова дрожит от смеха, понимает, как глупо это сейчас звучит. Он смешно морщит нос и пытается немного исправиться:       — Нет, в смысле, теперь-то да, и очень близко, но...       — Нет, Джеймс, — боже, откуда он его полное имя знает-то вообще? — ты меня вряд ли знаешь. Поцелуй лучше ещё.       Баки делает совершенно несчастное лицо и целует. И ещё раз. Прячутся за сомкнувшимися ресницами изумительно красивые карие глаза. На чужом лице — родинки, как важный штрих, как что-то, за что можно полюбить.       Нельзя же так, наверное, думает Баки.       Потом решает, что ему откровенно плевать, стоит лишь с чужих губ в его собственные перетечь тихому томному вздоху.       Когда кареглазый, наконец, называет своё имя, Баки слишком хорошо, он слишком расслаблен, и оно теряется где-то между милыми вздохами, вырывающимися изо рта, который кажется ему сосредоточением рая на земле. Или ада — потому что его раньше ни к кому не тянуло с силой настолько убийственной.       — Прости, я... Ты сказал "шлем"*?..       Карие глаза смотрят на него как на последнего придурка и вместе с тем так ласково, что в животе всё крутит.       — Американцы, — тут он ещё свои прелестные губы забавно поджимает, — Гельмут. Если сложно, зови Хель. Оно немецкое, мой отец — немец. Это, кстати, кровать моих родителей.       — Ой.       — Ой, — со смешком фыркает Хель, и он такой красивый в этих своих мягких эмоциях, что Баки откровенно пялится. Какая разница, если Хелю, вон, это явно нравится.       — Так это твой дом?       — С добрым утром.       — Честно, давно утро не было таким добрым, особенно учитывая, что сейчас второй час ночи.       Хель улыбается, и в глазах у него столько всего дрожаще-прекрасного, что Баки задерживает дыхание.       — Я только что влюбился в твои глаза, чтобы ты знал.       — Должен сказать, что это абсолютно взаимно.