Как-то раз, за час до рассвета

На худое лицо Серёжи падает белый свет. Окно приоткрыто, тянет речной влагой, холодом, дымом, самую малость, — опять местные мальчишки жгли по ночи костры. На стыке двух рам топорщится клок черного неба, размазанного и непрокрашенного как невзявшаяся акварель. Звёзд даже близко не видно. — Олееежа, ты спииишь?.. Трагический шепот Серёжи громкий, горячий, как шелест бумаги, как скрип снега, как всхлип ветра в трубе. Его ледяные пальцы трясут за плечо, волосы щекочут мятую от подушки щеку. Настырный что жуть. — Сплю, — фыркает Олег и демонстративно переворачивается на другой бок. — Отъебись. Но Сережа уходить не спешит. Олег сопит, ворочается с боку на бок, зарывается в одеяло и наконец устраивается так, что ему видна фигурка Серёжи, сгорбленная спина в полинялой пижаме, трагический изгиб опущенных плеч и головы. Сережа вытаскивает из рукавов белые и синие нитки, перекусывает и катает комочки: один, два, пять, десять… — Ты не спишь, — звенит его шепот. — Я вижу. Лицо скрыто спутанными, грязными волосами, золотисто-рыжими, темными, по которым бродят полосы ночи. Олег жмурится, делает вид что спит. А сам всё ещё наблюдает. Пальцы Серёжи продолжают катать ниточки в шарик: пятнадцать, восемнадцать, двадцать четыре… — А с тобой че? — усмехается в подушку Олег. — А не хочешь свалить? И пихает ногой мягкий, острый, по-рыбьи костистый бок. — Не хочу. Пока посижу тут… Ну, все равно же никто не видит. Давай посижу? Я уйду через час. Спи. — Кошмары? Олег подрывается так резко, что в голову ударяет болью, в носу колет, а перед глазами водит хороводы разноцветная тошнота. Его бьёт по щеке наотмашь и хочется лететь в бездну. — Дудки! Одному тебе что ли сидеть? Отвечай, ну! Кошмары? — Кошмары. Олег пинает ногой белое одеяло, оно царапает ступни и отвратительно сбивается на бок, комкуется. Зияет холодом и чернотой раздавленный прямоугольник. Комок малинового, как засахарившийся джем, пледа похож на распухший язык. С третьего пинка одеяло забивается в угол как поверженный зверь. Не воет, молчит. Зверь — создание гордое. В этом плане хуже только Сережа. — Пиздец ты, Разумовский. Не думай об этом. На загривке у Серёжи пушок, мягкий, кошачий. Олег теребит его пальцами, гладит, чешет, сжимает, удивляется сам себе, но тем не менее, продолжает. Жрать хочется — жесть. — Слыш, — тихо говорит он Серёже. — У меня хлеб в тумбочке. Спёр вчера. Хочешь? Тот не успевает отказать — в тишине согласно журчит желудок. Окно открыто, рама качается вперёд и назад, ударяется об угол стеклом. По стене ползут отсветы ночи. Далеко-далеко, у реки, горит рыжая полоса — тлеют костры. Там ещё серый дымок собирается в рыхлые комья. В ночном небе светло и печально. Холодает и пахнет травой. Лето, рыжее и конопатое как Серёжка, бежит по пыльной дороге, режет босые ноги травой и громко хохочет. Небо по-прежнему тусклое, беззвездное, похоже на дым.