Незаменимый

Когда Игорь Гром получает от Прокопенко очередное задание, он злится и напряжённо скрипит зубами, но виду не подаёт. Так нельзя, он в своём деле лучший, а лучшие, как известно, от заданий не отказываются. Непозволительная роскошь. И пока от стен кабинета эхом отскакивает голос полковника, Игорь лишь понуро смотрит в пол, не произнося ни слова. Прокопенко, конечно, не великий психолог, но и гением быть не нужно, чтобы понять, что майор сидит перед ним сам не свой. Заметил-то он сразу, стоило тому перешагнуть порог, вот только спросить не успел. Времени и так мало, а на первом месте всегда должны стоять рабочие вопросы, остальное подождёт.       — ... последний раз на Дворцовой видели, вроде. Там по камерам посмотришь и... Ты слушаешь вообще, Гром?       — У меня там... — обрывает себя на полуслове, мысленно прикусывая язык. — Ну, в общем, не могу я в этот раз. Пусть Дубин пока один бумажки подготовит, а я потом подключусь. Игорь тяжело глядит исподлобья и нервно теребит звенья на браслете наручных часов, как бы говоря, мол, вы же знаете меня, Фёдор Иваныч, я не подведу. Ожидает, что за годы службы без выходных и праздников заслужил немного понимания, но особо, в общем-то, не надеется. От долгого смотрения в одну точку в глазах то и дело неприятно рябит, но лучше уж так, чем смотреть в упор, позволяя кому-то прочесть во взгляде все громовы переживания. Прокопенко майора знает не первый и даже не десятый год, поэтому мысленно обещает себе во всём разобраться, но только когда закончит с работой. Нудный деловой монолог с подробностями в пустоту длится еще несколько минут, а потом он не выдерживает:       — Игорь, что за херня творится? — вздыхает мужчина, не выбирая выражений. — Я же не кофе тебя зову пить, в конце-концов, чтобы ты мне втюхивал своё «не могу».       — У меня там...проблемы появились, Фёдор Иваныч. Личного характера.       — Так ты расскажи. Помогу, может, чем смогу, — как-то по-доброму произносит Прокопенко. — Не совсем чужие друг другу, вроде как. В ограниченном пространстве кабинета из звуков только гудение старого компьютера и шумное дыхание Грома. Ни одного слова. Полковник хмурит брови, со вздохом поднимается со своего кресла и направляется прямиком к сидящему напротив сослуживцу, огибая рабочий стол. По-отечески кладёт руку на крепкое плечо, заставляя того всё-таки оторваться от разглядывания геометрических узоров на линолеуме.       — Сынок, я тебе сейчас не как начальник говорю, а как человек, который пожил подольше твоего. Любовь и все твои дела личного характера — это хорошо, но только не когда они вытесняют из жизни всё остальное. Сейчас ты задания брать отказываешься, а потом что? Из дома выходить перестанешь?       — Это не лю...Фёдор Иванович, всё не так, как кажется, — решает не вдаваться в подробности и снова пялится в пол. — Там немного времени надо, чтобы разобраться. Работа не пострадает.       — Игорь, вот если бы сейчас передо мной сидел кто-то другой, я бы с ним не церемонился, как с тобой. Два дня тебе на всё. Дубину скажу, чтобы начинал без тебя, — устало прикрывает веки. — Иди уже, иди. Гром сдержанно кивает и поднимается со своего места, шагая к двери. Вместо застрявших в горле слов благодарности страшно хочется по-настоящему выговориться. Вылить душу, не ограничиваясь сухими фразами, наизнанку вывернуться, напиться в хлам, лишь бы больше не было так горько. Покидая кабинет, Гром осознаёт, что бессовестно врёт, глядя прямо в глаза не последнему человеку в своей жизни. Врёт, что дело не в любви, что работа не пострадает, и из-за этого ему ещё более совестно. Но разве он может думать о порядке в Питере, когда в собственной голове полный бардак? У его душевной боли и переживаний есть конкретное имя. Сергей Разумовский. Их история вообще до безобразия проста. Тот самый основатель какой-то-там-соцсети, с которым Игоря свела нелёгкая на одном из заданий, легко зажёг между ними искру. Смог разрушить стену вокруг холодного сердца майора. Просто появившись в его жизни. Одной улыбкой заставить поверить, что и счастье, взаимность и остальная сопливая херня — совсем не миф, если рядом нужный человек. Мог ли Игорь когда-то подумать, что единожды взглянув на худощавого Разумовского в нелепых широких брюках, пропадёт раз и навсегда? Нет. Что влюбится как школьница и впустит в свою жизнь разнообразную романтическую хрень? Нет. И о том, что Разумовский когда-нибудь своими руками уничтожит то, что сам так трепетно строил? Ответ отрицательный. Холодный ветер, подувший в сторону их отношений, майор почувствовал сразу. Вроде всё как всегда, совместные завтраки, взаимные улыбки и долгие поцелуи при встрече, но в глазах Серёжи будто потухло что-то. Сомнений в том, что где-то образовалась трещина, которая вот-вот разрушит и без того непрочный фундамент, не осталось. Даже несмотря на то, что они, вроде как, всё еще вместе. Разумовский с самого начала отнекивается, мол, всё в порядке, просто из-за работы голова болит да ночами плохо спит, но Гром — не наивная девчонка с косичками, и хоть не совсем понимает, что нужно делать, из кожи вон лезет, лишь бы узнать, не натворил ли чего, достучаться. Он ведь не слишком разбирается в тонкостях отношений, до Сергея с мужчинами только на Вы разговаривал, поэтому осознаёт, что вполне мог оступиться. А ответов всё нет, что неминуемо ведёт к штормовому предупреждению. Не спасает даже блядская романтика. В один из дней Игорь возвращается с работы в хорошем настроении, даже чёртов Наполеон где-то раздобыл. Отчего-то сам себе улыбается, романтиком себя чувствует, ни дать ни взять. Но, ворвавшись радостным вихрем на кухню, обнаруживет там ссутулившегося Серёжу с припухшими от слез глазами, и на мгновение у него внутри всё обрывается.       — Серёж, ты чего это? — в считанные секунды оказывается рядом, целуя костяшки пальцев. — Что случилось?       — Ничего, Игорёш, — рыжеволосый шмыгает носом, в спешке отворачиваясь в противоположную сторону, — аллергия просто. Как день прошел?       — Нормально прошёл, но я понять не могу, ты меня за идиота держишь, что ли? Какая аллергия? — с привычно хмурым лицом бунтует Гром. Как тут не бунтовать, когда тебе впаривают такое нелепое враньё? Разумовский напряжённо молчит, чувствуя неприятный укол совести где-то в районе солнечного сплетения, а после поднимает глаза, красноречиво глядя на майора. Стекает с высокого барного стула, становясь босыми ногами на прохладный пол:       — Завтра всё пройдет, вот увидишь, — с нажимом трёт бледными ладонями щёки. — Я прилягу пойду.       — Подожди, — не сдаётся Игорь, — я там торт купил. Ты же любишь, давай чаю, а?       — Не хочется, Игорёш, спасибо. Завтра, если что, — бесконечно печально и как-то равнодушно отзывается Разумовский, покидая кухню. Ему стыдно за то, что в попытке сбежать от разговоров он отворачивается от того, кто мог бы помочь, кому точно не все равно. Стыдно за то, что не находит смелости посмотреть в глаза. За то, что всё ещё не научился жить настоящим. А Гром так и стоит, как дурак, с чёртовым тортом в руках. Хочется смять его пальцами в липкий ком и швырнуть в стену, чтобы всё это приторное безобразие сползало по белоснежной стене, оставляя за собой неприятный след. Такой же, как оставляла в душе Игоря злость от непонимания происходящего. Брошенный на столе рабочий ноутбук Серёжи приветливо светится, выдёргивая Грома из раздумий. Никогда в жизни майор не допускал и малейшей мысли о недоверии своему партнёру, но сейчас ядовитый червь сомнения чересчур настойчиво грыз нутро, уговаривая его сунуть нос в неприкосновенное личное пространство Разумовского. А вдруг там есть ответы? Мужчина колеблется. Уверен, что как только развернёт гаджет в свою сторону, то сразу же столкнётся с навороченной защитой, как это обычно бывает у айтишников, но, к своему удивлению, видит перед собой рабочий стол с россыпью ярлыков, не скрытый паролями. С техникой Гром не совсем уж на Вы, но на то, чтобы разобраться как устроена система из множества папок, требуется время. Здесь, в небольшом металлическом корпусе, у Разумовского совсем другая жизнь, созданная из цифр и сложных кодов. Открывая файлы один за одним, Игорь, вопреки подозрениям, не находит ничего, что заставило бы его усомниться в верности партнёра. Никаких домашних видео или интимных переписок, только гигабайты информации об одном человеке, хранящие в себе горечь прошлого. Её Сергей много лет носит в сердце, никому не говоря о том, что так сильно ранит.       — А кто на фото? — майор не в первый раз обходит периметр огромного рабочего кабинета, останавливаясь у стены с одинокой фотографией, но спросить решается не сразу. На сером облицовочном камне снимок выглядит как алтарь. Не хватает лишь свечей и цветов в пафосных мраморных вазах. На ней Сережа обеими руками обнимает темноволосого мужчину и счастливо улыбается во все тридцать два. В глазах — неподдельная радость, на лице человека, находящегося в объятиях — тоже. На секунду Грому даже кажется, что от глянцевой поверхности картинки веет любовью, и поэтому он незаметно от Сергея встряхивает головой, отгоняя ревностные мысли. Он не может не думать о том, что раз фотография висит на видном месте, значит Серёжа до сих пор неравнодушен к человеку, которого когда-то так тепло обнимал.       — Это... это, — слова застревают в горле у Разумовского, — это Олег. Олег Волков, м-мой друг детства. Опытному полицейскому достаточно взгляда, чтобы заметить, как у Серёжи при первом же упоминании имени глаза начинают блестеть нездоровым блеском и мелко трясутся пальцы, которыми он сжимает бумажную папку.       — А вы...ну-у... — между ними повисает недосказанность, а Разумовский тяжело вздыхает, отбрасывая документы в сторону. Знает, что Гром и дальше будет терзать его безобидными на первый взгляд вопросами, пока он сам всё не расскажет. Так делают все, кто видит снимок, не догадываясь, насколько больно это может быть.       — Это уже не имеет никакого значения. Его не стало два года назад. Имя Олега Волкова мелькает в каждом файле. Проносится сквозь связанные нитью времени фотографии, выписки из банковских счетов и личных дел, визитки, письма и дневники, чтобы затем увенчать собой трагично-красную печать «Погиб». Если бы Разумовский однажды не посвятил его в подробности этой важной истории, майор бы точно подумал, что тот собирает на Волкова компромат, чтобы заказать убийство. Но реальность такова, что погибший друг в жизни Разумовского играет куда большую роль, чем того хочется самому Сергею. С самого детства Олег был для него ведущим в ночи маяком и самой большой поддержкой, что никогда не давала ему упасть в грязь лицом. Разумовский привык опираться на надёжное плечо Волкова, забывая, как оставаться наедине с внутренними демонами. В детстве было проще. В детстве лучший друг всегда был рядом. А теперь Сергей обещает себе научиться не жить прошлым, и иногда у него даже получается. Встречу с Игорем, например, он искренне считает своей большой победой. Верит в это, пока одним утром призрачный образ Волкова вновь не предстаёт у него перед глазами. Еле заметным силуэтом стоит за спиной Грома, пока они завтракают на просторной кухне. Смотрит в глаза, чуть склонив голову, пока у Разумовского из рук не валятся столовые приборы, с грохотом приземляясь на стеклянную столешницу. Заметив застывший взгляд, устремлённый в никуда, Игорь первым делом оборачивается, оглядывая пространство за спиной, а затем решается спросить:       — Серёж, нормально всё? Ты как будто привидение увидел.       — Да, да. Задумался просто. На деле всё не нормально. С трудом выпроводив Грома в участок, Разумовский чуть ли не бегом отправляется в спальню, падая на колени перед кроватью. Там, куда не сунется ни одна живая душа, хранится его личный ящик Пандоры и его панацея. Маленькая жестяная коробка, которая была ценнее всех заработанных денег. Та самая, что ровно два года назад была доставлена в офис «Vместе» без каких-либо пояснений. Потёртая, с небольшой вмятиной с одной стороны, она хранила в себе больше боли, чем могла вместить себя душа Разумовского. Откинув крышку, он вынимает оттуда кулон в виде головы волка и длинного когтя, трепетно оглаживает прохладную поверхность кончиками пальцев и зажимает его в ладони. Подносит к лицу, надеясь почувствовать хоть какой-нибудь аромат. Образ Волкова вновь материализуется где-то неподалёку.       — Всего два года прошло, Серёж. Ты так быстро забыл. Разумовский утыкается носом в подобранные к груди колени, цепляя пальцами корни волос. Всё не так. Это нереально. Олега здесь нет. Саспенс сковывает тело, а по рёбрам табунами бегут неприятные мурашки. Будто ледяными пальцами по горячей коже. Дрожь во всем теле усиливается до такой степени, что начинают стучать зубы. Впервые ему так сильно не хватает Игоря, который защитил бы, согревая в крепких объятиях. Не позволил бы галлюцинациям пронзать тело острыми когтями.       — П-прекрати, Олег. Пожалуйста. Тебя ведь здесь н-нет.       — Разумеется, — «Волков» растягивает губы в приторной улыбке, брезгливо выплёвывая слова, — тебе нравится думать, что меня нет. Особенно, когда трахаешься с ментом. Иллюзия усаживается прямо перед ним, вглядываясь в искажённое страхом лицо. Усмехается, жалостливо рассматривая сжавшегося в клубок парня. Лишний раз доказывает, что является лишь бездушным фантомом, воплощением внутренних страхов. Разумовский бесконечной молитвой повторяет невнятные слова и чувствует, что осталось недолго. Сил держаться практически не остаётся, а значит будь что будет. А потом темнота. Когда сознание возвращается, силуэта Волкова уже нет, а рыжеволосый обнаруживает себя лежащим на полу у кровати. Рядом — жестянка с кулоном, над ним — обеспокоенное размытое лицо Грома, который держит его голову на своих коленях, вытирая испарину со лба. Серёжа пытается что-то сказать, но слова прилипают к гортани, превращая их в сдавленный хрип. Становится ясно, что ничего с этим не сделать, хоть калёным железом на лбу выжигай. Волков никогда не позволит ему искать счастье среди живых, а Серёжа больше не станет перечить. Даже спустя годы будет хранить в себе призрачную надежду, что однажды откроется дверь и войдёт он. В тёмной одежде, с многодневной щетиной и усталыми глазами.       — Игорь, я...Тебе лучше уйти. Пожалуйста, — голос дрожит. — Не могу так больше. Вот так просто, будто булыжником по темечку. Сережа с трудом поднимается с громовых колен и усаживается напротив. Он как никогда готов к тяжелому разговору, который вдребезги расколотит всё хорошее, что у него осталось.       — В смысле «больше не могу»? Я уже месяц пороги обиваю, пытаюсь поговорить, а ты мне «всё нормально, Игорёш», «плохо спал, Игорёш». Охуенное «нормально», ничего не скажешь.       — Я не... — Гром перебивает, ведь его уже несёт, да и оправдания ему не нужны.       — Уйти я могу, но ты же понимаешь, что творишь какой-то пиздец? Ты таких глупостей наделаешь, если всё так закончишь. Слышишь? — встряхивает Разумовского за плечи, вынуждая прислушиваться. Но вместо ответов помещение и дальше заполняет удушающая тишина, в которой можно услышать гулкое биение сердец. Серёжу снова пробирает крупная дрожь, и он знает, что это плохой знак. Шёлковая домашняя рубашка неприятно липнет к спине, а в глазах темнеет так, что приходится опереться на руки, чтобы не упасть окончательно. Ждать, пока само пройдет.       — Я уже наделал глупостей, — сдерживает непрошеные слёзы. — И всё решил, понимаешь? Тебе со мной только хуже будет, ты заслуживаешь любви.       — Ничего ты, блять, не решил. Прошу тебя, давай попробуем разобраться, — уже гораздо спокойнее. — Я...помогу, только...не бросай. Я люблю тебя. Игорь решительно выдаёт три главных слова прямо в лицо молодому человеку. Несмотря на адское пламя внутри, он нежно берёт Сергея за запястье и легко тянет на себя в надежде, что тот хотя бы посмотрит ему в глаза. Даже не надеется на ответ, ему хотя бы взгляд. Но тот продолжает смотреть в окно, мечтая испариться. Снаружи бушует аномальная для Петербурга метель. Снег валит с такой силой, что полностью закрывает обзор на городскую панораму из окна башни. Ни одного прохожего. Свинцовые облака, пробки в девять баллов и заметённые улицы. Всё как на душе у Разумовского. Всепоглощающая пустота, которую уже ничем не заполнить. Она сжирает, отнимает последние силы, уничтожает изнутри. Сергей больше не верит, что когда-то сможет справиться с этим, но Игорю он желает только самого лучшего и окончательно решает отпустить. За те секунды, что Гром касается его, признаваясь в любви, он думает, что успел побыть с ним счастливым, да даже влюбиться успел, но сейчас лучшее, что он может дать Грому — избавить от своих внутренних демонов. Для его же блага.       — Игорь, пожалуйста, — повторяет, как заведённый, и слёзы всё же начинают катиться по впалым щекам. — Это невзаимно. Уходи. Разумовский выдёргивает руку из хватки и почти бегом удаляется в другой конец комнаты, только бы увеличить дистанцию, не позволить Игорю чувствовать, что окончательно сломался. Когда за майором в последний раз закрывается дверь, Сергей горько всхлипывает и понимает, что таким, как он, никогда не обещают счастливый финал. «Долго и счастливо» только в сказках бывает, а здесь всё иначе. Отпустив, он, скорее всего, просто продолжит жить, как жил до Грома. Упиваясь своей скорбью и нефильтрованным одиночеством. Ночами будет вымаливать Олега у Бога, ну или кто там наверху заправляет. Потому что он незаменимый, без него вообще никак. Ну, а Игорь... Он своё обледенелое сердце бросит в стакан с виски. Потом опрокинет залпом, не разбавляя, хоть и не пьёт практически. Просто, чтобы притупить боль. А жизнь всё равно продолжится, как бы невыносимо не становилось. Всё так устроено.

сколько я искал тебя сквозь года в толпе прохожих думал, ты будешь со мной навсегда, но ты уходишь...