We could be the same

Игорь смотрит внимательно, цепко и словно выжидающе. Видать,пытается определить, с кем сейчас говорит – с Птицей или с Сережей. Хотя, откровенно говоря, разницы огромной и нет, ему просто нужно сказать. Несколько слов, не так уж трудно, достаточно только открыть рот, и мысли, которые вертятся в голове, вырвутся на волю самостоятельно, минуя стадию осознания того, что именно майор ляпнул. Атмосфера в этой «комнате для свиданий», конечно, замечательная — чиркнуть спичкой достаточно, чтобы вспыхнуло все вокруг, грохнуло взрывом и ничего не оставило. У Разумовского странное веселое предчувствие, он нутром ощущает этот взрыв, понимает, что ждать совсем недолго, видит это на лице Грома: переломанного, с синяками под глазами такими, словно ночей пять подряд не спал. Что-то случилось, точно случилось, Сереже с Птицей даже секунды много для того, чтобы это понять —уж слишком Гром пришибленный, обезнадеженный, словно потухший. Ну и где вечная ключом бьющая энергия? Куда растратил, спрашивается? От Игоря несет табаком и перегаром, чуткий нос улавливает эту тошнотворную смесь, но в голове она отдает порохом, который только и ждет своей спички. И можно бы было бросить ее самому, как-то подтолкнуть к словам, но Сереже слишком любопытно, что же будет делать Игорь. Выдох. Майор опускает голову, смотрит на серый металлический стол так, словно там невидимыми чернилами кто-то оставил ему подсказку, написал необходимый текст, который он забыл по дороге сюда. Где-то за дверью начинают ржать охранники — поразительная слышимость! — и Гром за этим шумом пытается скрыть свои слова, говоря настолько тихо, что Сергей подается вперед, насколько ему позволяет этот стол и неудобно прикованные к нему руки, чтобы услышать: — Ты был прав. И все. Больше Игорь не может из себя выдавить ни звука, слова душат так, что он почти ощущает их холодную правдивость и осознанность на своей шее. Крепкой, надежной веревкой. Сдохнуть было бы проще, чем признать это, произнести, но надо же, какая неприятность — слова уже вырвались, а он все еще жив. Нелепая оплошность. А Разумовскому для взрыва больше и не требуется. Всего лишь три слова и спичка находит свой порох, он вспыхивает, и фантомное пламя уже ластится верным зверем к рукам. Сережа почти видит, как окружает Игоря пламя, как кружится вокруг него всполохами и искрами, как сжигает дотла все, что было за его спиной. А там, где после пламени останется лишь пепелище, так хорошо возводить что-то новое. Раз уж Гром выжил, раз пришел сюда, раз уж сказал — это ли не знак, что во враге можно обрести надежного союзника? Достаточно только заложить верный фундамент. Разумовскому почти смешно, но он, дабы избежать подозрений в очередном приступе безумства, сдерживает себя. — Добро пожаловать в реальный мир, Игорь, — говорит Птица, и Сережа только в самый последний момент успевает сдобрить голос капелькой сочувствия. Не важно, не важно, что там случилось на самом деле. Разумовский не спрашивает, потому что хорошо понимает: Игорь расскажет все сам, но не сейчас и не здесь. Немного выждать, дать возможность окончательно смириться даже не с тем, что там случилось, а с тем, что происходит в эту самую секунду — и только после этого лезть в душу, копаться там, перестраивая все под свои идеи. Откровенно говоря, Гром, который перемолот, разрушен, вывернут наизнанку событиями, нравится Сергею гораздо больше, чем Гром правильный настолько, что аж тошно. После его слов майор вскидывает голову, смотрит злобно, почти яростно, с губ вот-вот сорвётся шипящее «издеваешься?». Разумовский аж подаётся вперёд, упираясь животом в стол — так сильно ждёт этих слов. Что же там случилось, раз Игорь заводится с одной безобидной фразы? Но Игорь разочаровывает. Сверкает глазами минуту, а после словно сдувается: опускает голову, чуть ли не падает лбом на холод стола, сутулит плечи. И снова молчит, как будто и сказать больше нечего, хотя Птица уверен – там столько слов, что с них можно новую войну и мир написать все в тех же четырех томах. — Ну, ладно, ты понял простую истину, что сердца неверных нужно жечь не глаголом, а буквально, — разочарованно тянет Разумовский, откидываясь на спинку стула настолько, насколько позволяют прикованные к поверхности стола руки. — Здесь-то ты как оказался? После его вопроса Игорь снова оживает. Поднимает голову, цепляется взглядом за уставшее и изнуренное лицо Сергея с каким-то безнадежным отчаянием. Смотрит долго, вглядывается внимательно, словно в самую темноту, туда, где Птица уже победно усмехается, догадываясь о событиях, которые могут за этим разговором последовать. После снова выдыхает и тихо выдает: — Самому бы знать, веришь? У Разумовского хватает такта не заржать на такой ответ, но на попытку скрыть удивление ресурса уже нет. — Ты приехал сюда с перепоя и долгой бессонницы просто потому что? — удивлен этим даже Птица. — Не похоже на тебя. — Там… — Игорь говорит почти спокойно, но взгляд мечется от лица Серёжи куда-то ему за спину и обратно. — Случилось кое-то. Я не просыхал долго. А потом понял, что свихнусь, если не поговорю хоть с кем-то. — И выбор пал на меня? — Сережа изумлённо выгибает бровь, вглядываясь в бледное лицо майора. — Уверен, что не свихнулся? — А больше не к кому. Бросает сухо, но этот тон отрезает даже мысль о том, чтобы задавать уточняющие вопросы. Разумовский спокоен — рано, слишком рано, да и какой смысл в вопросах, когда и без них все ясно? Случилось то, после чего Грому идти некуда, только сюда, в больничку, к тому, кого не так давно считал сдвинувшимся по всем параметрам шизиком. Разумовский старательно отодвигает мысль о том, что, пока он тут план побега продумывает, там, за стеной, уже государство рухнуло, остались одни руины и скелеты зданий. Рано для этого, он ведь ещё не сбежал. Постойте-ка… Идея поражает голову молниеносно, вспыхивает лампочкой, дурацкой «эврикой» над головой, как в мультиках. И – как удачно! – именно в этот момент напоминают о себе охранники. Спрашивают про то, все ли в порядке, не убили ли там кого, мерзко хохочут над своими идиотскими шуточками. Игорь тоже улыбается – криво, больше режет лицо усмешкой, чем испытывает хоть что-то похожее на радость. Задумчиво постукивает пальцами по столу, словно хочет сказать ещё что-то, но сил и слов не завезли, так что приходится отмалчиваться. Бормочет под нос что-то в духе «ладно, пойду я, может, потом ещё заеду», поднимается, громко скрипя ножками стула по каменному полу. Сережа ждёт ровно столько, сколько нужно для того, чтобы, майор отвернулся. Момент для слов, которые он хочет бросить в спину Грому, должен быть подобран идеально, своеобразное крещендо и катарсис одновременно, а после… Посмотрим, что будет после. Разумовский считает про себя секунды, подбирая момент: вот отодвинут стул, вот Гром тяжело поднимается, словно на плечах груз в тонну массой, вот отворачивается, заносит ногу для шага… — Игорь, — окликает Сергей и ждёт, отсчитывает ещё пару секунд для надёжности, вглядываясь внимательным взглядом в напряжённую спину. — Помоги мне сбежать. Второй взрыв получается, вечер выдался весьма продуктивным. Игорь вспыхивает так, что отголоски пламени или щелчки искр можно увидеть и услышать. Не поворачивается, но натягивается, похож на собаку в стойке – только дай команду, тут же сорвётся. Серёже даже не обязательно видеть лицо майора, он уверен, что там неоновыми буквами во всю физиономию: «ты совсем ебанулся, да?» Птице стоит огромных усилий не рассмеяться победоносным гоготом. Это ведь не просьба, не вопрос, нет, это почти прямой приказ, и чем быстрее до майора дойдет эта простая истина, тем быстрее будет готов план побега. Птице хочется спросить: «А ты думал кинуть мне кость и уйти тихонько, словно ничего не произошло?» Птице интересно узнать – неужели Игорь наивно полагал, что такой возможностью никто не воспользуется? Можно было бы спросить, но охранники, словно почувствовав неладное, уже на полном серьёзе интересуются, все ли в порядке, и не нужно ли врываться. — Да иду я! — резко бросает Игорь, слишком громко для спокойного человека. Стоит ещё несколько секунд – ждёт или перебарывает желание врезать по наглой физиономии некоторых совсем уже поехавших? – и бросается прочь, едва не срывая дверь с петель, а после хлопая ею так, что у Птицы трепещут перья на крыльях. Сережа слышит, как ошарашенно переговариваются охранники, видит их напряжение, когда подходят, чтобы увести его обратно в камеру. Но, боже, сейчас Разумовский – само спокойствие и благоразумие, не сопротивляется, позволяет проверить браслеты на руках и вести себя, не отставая от охранников. Только непрошеная довольная усмешка иногда все же прорывается.

***

Игорь несется сквозь двери и толпу врачей, только каким-то чудом не разбивая себе лоб об косяки или кулаки об людей, что рискнули встать на пути. Бежать, бежать из этого чертового места. А еще лучше – бежать от собственной головы, в которой все еще набатом звучат слова, что напоследок бросил ему Разумовский. Воистину, слова – клинок, и тот только что прилетел в спину. Там и без того живого места нет, а тут еще это… Предложение. Или просьба? Да кого это волнует, все равно ведь помогать не будет! Случилось, конечно, дерьмо. Подкосило, скривило, покорежило до такой степени, что нехотя пришлось признать – да, была некая правда в размышлениях этого свихнувшегося шизика. Признать – ладно, предположим. Даже силы найти в себе удалось, чтобы приехать и сказать об этом. Но помогать сбежать? Увольте, у Грома еще не настолько отчаянное положение. Запрыгнуть на байк, разогнаться, как следует, чтобы рев двигателя и ветер в ушах помог заглушить всю эту историю, которая на языке горчила и в спине фантомной болью отдавала. Уехать бы подальше, может, и из города этого проклятого, который так любил раньше, да вот только куда? Нет у Игоря идей, и места больше нет, и покоя нет, зудит что-то в голове, голосами убитых Юльки и Димки отзывается – сделай что-нибудь, помоги, отомсти! Даже сегодня, в комнате с этим Разумовским, призраки их за спиной маячили да шептали, как безумные – отомсти, отомсти, отомсти, не оставь наши смерти безнаказанными! Крыша на почве бесконечной водки потекла, не иначе. Белочку поймал, раз уж и призраки друзей маячат, и к чертовому Разумовскому мозги доперли приехать. Да вот только водка глушит их. Голоса глушит, кровь с рук смывает, поспать без кошмаров помогает. На утро, правда, совсем хреново становится, но стаканчик разряжает обстановку. Пока Игорь гонит байк, в голову все лезут слова Прокопенко: «Игорь, надо дальше идти. Пить прекращай, на работу вернись. Не ты первый друзей теряешь, жить надо дальше, Игорь, жить!» А как жить, не сказал. Как справиться — не объяснил. А на работу возвращаться… Игорь усмехается – горько, обиженно. Куда возвращаться – то? Вроде и знал, что система вся насквозь прогнила, да только все верил в какие-то идеалы. И вот тебе. Доверился. Ни Юльку не спас, ни Димку. Прав был засранец рыжий – добро пожаловать в реальный мир, и горчит от этого понимания во рту сильнее. Гонка против мыслей Игорю не особо помогает, и он возвращается далеко за полночь, уставший, злой, голодный и с таким желанием выпить, словно не уходил в запой на неделю. Бросает мотоцикл где-то во дворе и плетется домой, не испытывая по этому поводу никакой радости. В квартире кавардак еще больший, чем обычно. Повсюду пустые бутылки из-под водки, на полу в одной куче валяются Димины рисунки, Юлины заметки и материалы дела, по которому никого так и не посадили. Окно, которое всех приводило в восторг, грязное настолько, что уже не видно города за ним. А Юлька ведь все хотела стекла поменять на витражные, мол, представляешь, красота какая будет? От воспоминаний горько, тошно и горло дерет от боли. Гром хватает первую попавшуюся бутылку, проверяет наличие в ней водки – и жадно присасывается прям к горлышку, хлеща как воду крепкий алкоголь. Зато исчезает фантомная боль – горло горит, желудок тоже не в восторге от подобного, но Игорю плевать. Он садится прямо туда, где разбросаны бумаги и хватает первый попавшийся под руку лист. Димкин рисунок, когда еще на крыше сидели, и Игорь приучал неопытных к поеданию шавермы. Боль комом собирается в груди, и Гром заливает его водкой, продолжая смотреть на себя и Юлю, которые были там, на карандашном наброске. Сейчас нет никого. И Грома тоже нет, осталось только пустое тело, которое, подобно сосуду, наполняется алкоголем. Ничего не осталось. Ничего. Гром сидит так несколько часов и отрубается только с рассветом – прям там, на полу, комкая под собой документы, рисунки, Юлькины записки на обрывках блокнотных страниц, сжимая в руке спасительный алкоголь. Ему не снится ничего, только где-то на грани слышимости, очень далеко, раздается странный шорох, как будто ветер путается в шторах и перебирает ткань, пытаясь вырваться на свободу. Утро для майора наступает совершенно неласково – в висках стучит набатом дичайшая мигрень, во рту кисло и сухо, а желудок постоянно подкручивает и сжимает в судорогах так сильно, что, если бы было чем, давно бы уже ошивался возле старого доброго унитаза, попутно рассказывая верному товарищу, как же ему все осточертело. И жизнь эта, и город, и работа собачья, бесполезная, и то, что Юльки больше нет, и что Димка больше не будет приставать со своими идеями и рисунками, и взгляды вот эти жалостливые. Достало все так, что хоть воем вой, а бессмысленно все равно получается. Игорь переворачивается на спину – осторожно, только бы голову не потревожить, и так трещит по всем швам и извилинам – и смотрит в потолок. Там каждая трещинка на своем месте, ничего нового он не видит, но и не смотреть, почему-то, не получается. Так, по крайней мере, не видно, что за кавардак творится в квартире. Трезвый рассудок жесток и непреклонен — докатился ты, майор, до самого дна, что Юлька бы на это сказала? Вот точно, скривилась бы недовольно: «Гром, тебе, может, клининговую службу нанять? В смысле не знаешь, что это такое? Хотя, ладно, о чем я спрашиваю, по твоей квартире и так видно…» Голос так явственно звучит в голове, что Игорю кажется, будто Юлька где-то здесь, в квартире – протяни руку, и можно коснуться, поймать, уберечь… Но квартира все так же пуста. Только сквозняк бумажки перебирает. Игорь с трудом встает и тащится в ванную, на ходу сбрасывая куртку, которую вчера так и не удосужился снять, в ней же и отрубился. Рассудок тут же отзывается укоризной – нельзя так, Гром, ну нельзя, сопьешься ведь, совсем себя похоронишь! И в этот раз звучит голос Федора Ивановича. Игорь мысленно отмахивается – бессмысленно все это, глупо и бессмысленно, он жив-то еще только потому, что упрямство не позволяет руки на себя наложить, да и табельное Прокопенко изъял после первой же пьянки – безопасности ради, спокойствия для. Умный он, конечно. И с интуицией явный порядок. Неизвестно, сколько бы майор прожил, будь у него под рукой такое привычное руке оружие. Вполне вероятно, что сегодняшнее утро он бы уже встречал в недорогом, но качественном гробу, отдыхая на каком-нибудь кладбище. В ванной Игорь старательно избегает своего отражения, но, когда взгляд все же цепляется за зеркало, долго и пристально всматривается в свою пропитую физиономию, надеясь отыскать там себя прежнего. Не выходит. Причем совсем. В зеркале – пропоица с синеватой кожей, мешками под глазами, белыми губами и впалыми щеками. Мертвец в зеркале, не иначе. Зомби, который еще и нажрался водки в хламину. Игорь выдыхает – резко, звучно – и отворачивается от отражения, чтобы не видеть, с какой болью и укоризной смотрят на него призраки друзей. День проходит пусто и бессмысленно. Игорь мается, ходит по квартире из угла в угол, в какой-то момент даже находит в себе силы собрать разбросанные по полу бутылки, заколебавшись об них постоянно спотыкаться. Правда, после этого нехитрого действия снова падает в гору бумаг тяжелым грузом – и сидит так. Молча, едва дыша, уставившись в одну точку. В голову упрямо лезет предложение Разумовского, накладывается на мольбы призраков, смешивается в какой-то дикий ансамбль из смеха, плача, воя и мольбы, но Игорь непреклонен. Даже если какой-то червячок сомнений и проползает в мысли, его тихий писк совершенно не слышно за гоготом из слез и отчаянных криков, умоляющих о возмездии. Рука сама тянется к бутылке. Глубоким вечером, часов в девять, приезжает Федор Иванович, и Игорь впервые рад, что пьян не настолько сильно, насколько можно было бы быть в это время. По крайней мере, Прокопенко начинает отчитывать его не прям с порога, а только после того, как видит, во что превратилась квартира подопечного. Игорь привычно отмахивается от нравоучений, мол, не маленький уже, разберусь сам. Забирает пакет с продуктами, получает отказ на предложение выпить с ним. — Игорь, ты же сам себя в могилу сведешь, – говорит ему Федор Иванович, садясь на старый, потрепанный жизнью диван. — Переступить надо через это. Трудно, конечно, но надо. Игорь кривится в ухмылке, но не отвечает, хотя так и вертится на языке пресловутый вопрос – а кому надо-то? Да и зачем? Смысл-то в этом есть? Правильно, нет никакого смысла. Был, да весь вышел, растаял туманом на рассвете, теперь уже и следов не найдешь. Грубить не хочется, хоть и пьяный, но что-то Гром еще соображает, понимает чутьем, что просто волнуется за него старый служака, пытается хоть так помочь, поддержать, и выход предлагает тот, который ему знаком – уйти снова с головой в работу, да и дело с концом. Время пройдет – все перемелется, кошмары останутся, да броня на сыром мясе нутра нарастет, огрубеет и защитит. Да вот как объяснить только, что потеряло все это свое значение? И работа эта, чтоб ей пусто было, и жизнь, и все на свете вдруг рухнуло грузом на плечи. Игорь бросает в ответ что-то неразборчивое, относительно похожее на согласие, лишь бы только старика успокоить. Прокопенко, понятное дело, не верит этим звукам, только сердится больше. Да и выдает в итоге: — Значит, так, – голос у него сухой и жесткий, сразу понятно, что возражений не примет. — Неделю даю тебе голову в порядок привести. А потом чтоб на работу явился, трезвый, как стеклышко. Унюхаю алкоголь – не жди пощады, уволю с выговором, только в охрану супермаркета возьмут, и то, по договоренности! Понял меня, Игорь? Сквозь алкоголь слова доходят до разума не сразу, но Игорю хватает ума буркнуть «понял» и кивнуть для верности. Неубедительно, он почти уверен, что Прокопенко ему не поверил, но лучше отреагировать хоть как-то, иначе все мозги ему выест десертной ложкой.Через неделю – так через неделю. Сам придет и заявление напишет, лишь бы только отстали все, наконец. Федор еще что-то ворчит в догонку, а после собирается и уходит. Встреча не получилась, и Игорь достает из холодильника новую бутылку. Еще дня четыре проходят в том же темпе. Игорь почти не выходит из дома, только до ближайшего магазина, чтобы пополнить запасы алкоголя да хоть какой-нибудь еды, дабы желудок совсем уж не сдавал позиции. Так бы и спивался потихоньку, если бы на пятый день – явно какой-то роковой для каждого запоя, в прошлый раз озарило примерно так же – червяк, которого забросил в голову Грома Сергей, не пробрался, наконец, сквозь толщею алкоголя. Там все как-то с самого утра не задалось. Во-первых, желудок, набравшийся сил посредством паршивой, но все же еды, решает отомстить Грому за все время запоя, и майора полощет. Долго, Игорь минут сорок не может оторваться от своего увлекательного занятия. А во-вторых, когда желудок успокаивается, до Грома доходит, что сегодня водка точно в горло не полезет, даже капелька. За этой мыслью цепочкой приходит понимание – будут кошмары, будут голоса, будут призраки друзей маячить на периферическом зрении. Настроение скатывается окончательно – вот уж точно неудачный день, чтобы завязать с бухлом. Но организм явно против: от взгляда на полупустую бутылку из горла в желудок раскаленный кол проходит, так что Игорь с безропотным смирением идёт ставить чайник. Заботливый Федор Иванович догадался купить растворимый кофе, им Гром и планирует отвлекаться от желания травить себя дальше. И вот когда кипит вода, в голове что-то перещелкивает. Сначала это просто смутные рассуждения, отголоски мыслей – а из той больницы вообще реально сбежать? Гром не заметил серьезной охраны, когда был там, но, сто пудов, везде понатыканы камеры и тревожные кнопки. Разумовскому позволяют видеться с людьми, и в этом же есть какой-то смысл? Хотя там что-то плел психиатр про странное желание увидеться – майор был с дикого похмелья, голова едва свои поступки переваривала, что уж про чужую речь говорить. Думай, думай… Нет, не думай! Игорь пугается своих мыслей. Старательно отодвигает идею в сторону, игнорирует саркастичный шепот, после плюет совсем на все, даже на недопитый кофе.Собирается быстро, не позволяя себе хоть что-то понять, и вылетает из квартиры. Находит брошенный мотоцикл, заводит, пытаясь погрузиться в привычное урчание двигателя. И просто срывается с места.Только бы уехать куда-нибудь. Лишь бы не думать. Осознавать тот факт, что уносит его слишком далеко от города, Игорь отказывается. Как и понимать, что этот странный всплеск энергии успокаивается только тогда, когда майор случайно заезжает в какие-то совсем уж дебри и находит там заброшенное кладбище со сторожкой смотрителя. Вокруг пустошь да лес, дороги-то толковой нет уже давно. Хотя земля и сухая, в дождь на мотоцикле не доберешься. Могилы заброшены, ни одной ухоженной майор не находит, хотя и осматривает все очень тщательно, сам не понимая, для чего. Останавливается напротив одной из них, в голове – сцена похорон Юльки с Димой. Их в один день в последний путь отправляли, народу тьма была. Юлькины подписчики, Димкины друзья, весь их отдел побросал дела. Игорь плохо помнит тот день, хоть и трезвый был. Только гробы, похлопывания по плечу и это постоянное «соболезную, Игорь, они хорошие ребята были…». А ему что с этих соболезнований? Они, может, Юльку воскресят? Или Димка в крышку гроба колотить начнет: «Эй, выпустите меня, дурацкие у вас шутки!» После похорон Игорь помнит только то, что нажрался так, как никогда в жизни. Влил в себя столько алкоголя, что любой другой человек бы загнулся от такого количества спирта в организме, а он ничего, выжил. Нелепая шутка – и работа опасная, и алкоголь, и сигареты, а убило в итоге не его, а тех, кому жить бы ещё и жить. Ну разве Юлька все успела, что хотела? Или Дима? Разве их жизни должны были оборваться вот так нелепо, глупо, да ещё и после смерти покоя им нет, потому что виновный наказания не понес? Игорь сглатывает тугой ком в горле и трет ладонями лицо, чтобы не взвыть в голос. Выдыхает. Успокаивается, загоняя боль поглубже. И продолжает осмотр. Домик сторожа — деревянная халупа — не разваливается только благодаря природному упрямству и прямым рукам того, кто сколотил это дело. Внутри пусто, продувает со всех щелей, но придумать что-то можно, найти доски и не вызвать при этом подозрений достаточно просто, главное места знать. Раскладушку поставить, запастись нетребовательной провизией – и, в принципе, до осени здесь можно спрятать человека, пока первые морозы не пойдут. Игорь стоит в центре единственной комнатушки и курит, старательно пытаясь отогнать от себя мысли, что уже продумывает, куда деть Разумовского после побега. Не у себя же в квартире прятать – там соседи, а слухи распространяются так быстро, что моргнуть не успеешь, как окажешься пособником Чумного Доктора. Совсем крыша едет уже, прав Прокопенко, завязывать надо с водярой, ни к чему хорошему это не приводит. Игорь раздраженно тушит выкуренную до фильтра сигарету об хлипкий подоконник, но окурок убирает в пачку. Лишних следов лучше не оставлять. Вернувшись домой глубокой ночью, Гром садится за стол и рисует карту по памяти, стараясь изобрести такой маршрут, чтобы миновать все официальные трассы, петлять как можно больше и выстроить дорогу совсем уж нелогичным и запутанным способом. Главное – не допустить возможности определения конечной точки. Игнорировать эту идею становится все труднее. Ночью ему снится Юлька. Родная, живая настолько, что кажется, будто тепло ее вот-вот прорвется сквозь толщу сна, окутает собой в реальности, и все внезапно станет именно так, как должно: и Димка жив, и Юля рядом, и мир не переломался настолько, что кажется отражением в кривом зеркале, перебитом дубинкой. Все бы ничего, да что-то не так. И тепло, и солнце, и Юля – это было, сон не в первый раз снится, но на идеальной картине словно появляются чужие мазки. Далеко, где-то за границей понимания, звук все тот же странный: или ветер пресловутый в шторах, или мышь шуршит, или птица крыльями машет – непонятно, Игорь не может разглядеть источник, как будто он не здесь находится, не отсюда, из чужой реальности, которая с его сном скрестилась. Гром просыпается – в квартире холодно, ночь за окном безлунная, и все так же пусто, глухо, тихо, как в гробу. Юльки нет, тепло и весеннее утро рассыпалось, а звук, разбудивший его, и в этой реальности отсутствует. Игорь устало поднимается с кровати и тащится на кухню, чтобы покурить и прогнать остатки сна и тепла. Вот и все, что осталось – сон. Игорь курит, смотрит на растворяющийся в темноте кухни дым и старается не думать, но мысли лезут, как та каша в детской сказке. А сказать «горшочек, не вари!» некому, сам себе уже не приказчик, все как-то без него работает, самостоятельно. Может, и прав Прокопенко? Переступить, идти дальше, дать нутру покрыться прочной коркой? Сам же столько раз говорил об этом, объяснял тем, кто жаждал мести: не надо руки пачкать, они свиньи, несправедливости в жизни много, но жить надо и делать с этим что-то. Только все это таким бредом теперь кажется, когда вон, Димкин призрак с дыркой в башке маячит за спиной. Игорь чувствует, как разрывается все на две половины, словно невидимая черта проходит, делит точно: вот было какое-то «до», и там были принципы, мораль какая, понимание жизни, друг был, женщина любимая. А вот «после» – и нет тут ничего, совсем, одна водяра, да кошмары с призраками. Ни смысла, ни понимания, все смешалось в одно, и вырваться из этого болота не получается. Призраки просят возмездия, потому что не посадили того урода, хотя Игорь сделал все, что было в его силах. Отмазался тот ублюдок мерзкий, отбрехался да откупился. Гром и тогда бы ему врезал, еще в зале суда убил бы сволочь голыми руками на глазах толпы, да не дали, удержали. Наскоро успокоили и домой отправили, а там только сквозняк и водка, да и та уже в глотку не лезет, смотреть тошно в сторону бутылки. Еще Разумовский этот со своим «помоги сбежать» все в голове окончательно запутал. Игорь понимает, курит и понимает, что, если согласится, между «до» и «после» уже не просто черта, там стена вырастет такая – не пробьешься. Помочь – перечеркнуть всю историю жизни, все уроки, всю свою мораль растоптать и выбросить к чертям, отказаться от прошлого в угоду… А в угоду чему? Ради чего вытаскивать Разумовского? Ответ просится на язык, но Игорь старательно избегает его озвучивать даже в своей голове. Но, если совсем хорошо подумать, то выбор у него какой? Оставить все, как есть, и либо спиться в итоге, либо вернуться на работу, в которой уже смысла не видишь, отдать ей еще часть жизни, чтобы в итоге не выдержать и пустить себе пулю в лоб? Или действительно переступить через прошлое, сломать привычный порядок вещей и начать действовать? Все, что останавливает сейчас – это отголоски прошлой морали, но так ли сложно, на самом деле, отгородиться от прошлых устоев ради того, чтобы не утонуть в болоте сейчас? Игорь не знает, и не уверен, что хочет знать ответ. Признаться самому себе гораздо сложнее, чем просто проехаться по захолустью и найти заброшенный дом. От этого всегда можно отбрехаться даже перед самим собой, мол, белочка напала, бежал от нее подальше, да вот наткнулся. А что карту нарисовал, так место красивое, живописное, хоть сейчас уезжай и стихи пиши там, сидя в продуваемой всеми ветрами лачуге. Свежо предание, да верится с трудом. До самого рассвета Гром курит и гоняет эти мысли в голове, рассматривая эту медаль и с той, и с этой стороны, крутит, вертит, да все никак окончательного решения принять не может. Чутьем-то понимает: все, вопрос закрыт, осталось только самому себе признаться, но этот шаг – самый сложный, сделать его, что себя сломать окончательно. Глубоко внутри Игорь чувствует, что уже запустил этот процесс. Как собака – все знает, да сказать не может. Только пес не умеет, а тут признаваться не хочется. Осознавать. От горькой правды о себе сбежать хочется так, что мочи нет, да куда тут денешься, только голову рубить, но без нее жить не получится. Поспать толком после такого не получается. Снится чертовщина какая-то, Гром и вспомнить-то не может, как очухивается, но что-то странное в голове все равно остается. И это странное мучает Игоря весь день. Он мечется по квартире, не зная, куда себя пристроить. В какой-то момент даже порывается собрать бумаги с пола, но быстро оставляет это занятие. Глушит кофе, потому что на водку снова смотреть тошно, снова прокручивает в голове вчерашние мысли. А под вечер сдается. Собирается быстро, подгоняемый какой-то внутренней чуйкой. И мотоцикл гонит так же – или опоздать боится, или разделаться со всем этим побыстрее хочет, тут не разберешься. Приезжает в психушку и только тогда успокаивается, выдыхает. Спокойно набирает психиатра, уверенный, что тот пригласит его «проведать» Разумовского. И не ошибается: Рубинштейн почти радостно сообщает, что Сергей зачастил упоминать Грома, что их встреча пациента очень впечатлила, и что майору обязательно нужно заехать еще раз, он настаивает, как врач! Игорь глушит смешок под кашель от неудачной затяжки и просит возможности зайти сейчас – недалеко, мол, мимо проезжаю, а раз так надо, то конечно. Пока говорит – осматривает территорию внимательно. В темноте плохо видно камеры на заборе, но какие-то в неясном свете фонарей все же отсвечивают. Скорее всего, по периметру развешаны, но нужно проверять, вдруг где мертвая зона затесалась? Рубинштейн тем временем обещает выслать санитара для сопровождения Грома по территории и отключается. Игорь ждёт, прогуливаясь вдоль высокого забора. Красиво, конечно, но не сказать, что надёжно – резные кованые ворота, простые прутья вместо бетонной стены. Не совсем похоже на тюрьму, если откровенно. Но это даже на руку, выбраться будет проще. Встречает его санитарка – девчонка лет двадцати пяти. Это Игоря удивляет, он ожидал увидеть шкаф на ножках под два метра ростом и косой саженью в плечах. Охраны на территории тоже не больно много: возле ворот один пункт, да парочка служак по тропинкам вальяжно прогуливается. Майор удивлен настолько, что не может сдержать вопрос: — А где охрана вся? На пересменке? — Нет, – весело отвечает девушка, сворачивая на незаметную тропинку. — Мы же больница, а не тюрьма, тут нет полчищ охранников. — Ясно… – задумчиво тянет Игорь. Это, пожалуй, облегчает задачу. Если постараться, то можно подготовиться таким образом, что и побег-то не сразу отследят. Хотя звучит, конечно, неприятно —сколько ещё таких вот «больниц», где содержат особо опасных преступников, а охраны никакой? Игорь гонит от себя мрачные рассуждения и внимательно озирается, пользуясь тем, что молоденькая санитарка уткнулась носом в телефон. Тропинок много, все извилистые и достаточно темные, но, если пройти по ним несколько раз, маршрут запомнить вполне реально. Майор старательно вглядывается в ориентиры: огромный дуб на повороте, фонарный столб возле очередной тропинки, переход через широкую дорогу с парковкой для машин персонала больницы. Весь путь занимает минут пятнадцать от силы, но они идут достаточно медленно, можно и в десять уложиться. Спецкорпус спрятан на самом отшибе территории больницы, прикрыт деревьями и обнесен дополнительным забором, но никаких электронных ключей или дополнительной охраны Гром не видит. Стандартное КПП, в будке – равнодушный охранник, который даже документы у майора не спрашивает, только машет девчонке рукой в окошко. Игоря аж злость берет на какие-то секунды: Разумовский мог попробовать сбежать и без его помощи, и, видит Бог, у него бы это явно получилось даже без длительной подготовки! Ну что за наплевательское отношение? Приступ удается заглушить только мыслями о том, что вся вот эта безалаберность сейчас играет на руку. По крайней мере, сложностей возникнуть не должно, главное – все продумать и рассчитать. Как шахматная партия – каждый ход на десять вариантов вперед, чтобы быть готовым к любому неожиданному повороту. Внутри самого здания с охраной уже получше – в холле сидят бравые солдаты в комнатушке за прозрачным пластиком, да двери в коридоре стоят под электронный ключ – туда, а обратно, как говорит девчонка, и так выпустят. Мол, раз внутрь попал, обратно можно и не проверять. «Дебилы, ой, дебилы», – шепчет под нос Игорь, в который раз за вечер поражаясь тому, насколько безалаберными бывают люди. Неужели и вправду не понимают? Ну да ладно. После побега Разумовского чему, может, и научатся. Хотя бы охрану усилят. Приводит его девушка в ту же комнату, которая была в прошлый раз. Рядом ошивается парочка охранников, Игорь узнает их и даже головой кивает, здоровается. Завидев майора с санитаркой, один из охранников ретируется – видимо, за Разумовским. — Зачастил ты к нам что-то, – посмеивается второй, пока дверь отпирает. — Весело что ли – с психом в одной комнате сидеть? Игорь очень хочет ответить что-нибудь резкое, колкое, но настроение совсем не то, да голова другим забита, так что майор просто бросает «у меня работа», заходя в открытую дверь. Охранник и медсестра переглядываются и пожимают плечами у него за спиной, но Игорю уже не до них. Он садится за стол. Пальцы нервно барабанят по поверхности, курить хочется так, что никотиновая горчинка на языке ощущается. А еще хочется, пока время есть, наплевать на эту затею и свалить по-тихому, пока не привели Разумовского. Потому что потом все, баста, дороги назад будут закрыты, идти нужно будет только вперед, разрушать окончательно, огораживаться от прошлого тяжелой, каменной стеной без просветов, чтобы не просочилось ничего. Гром из прошлого спросил бы: «Да неужто выхода другого нет?» Гром из прошлого придумал бы другой путь. Но его больше нет. Абонент не в сети. А тому, что остался, терять нечего, только водку одну, да ее не жалко, пусть катится, все равно от одного слова желудок скручивает до тошноты. На волне этих мыслей охранник как раз и приводит Разумовского. Игорь ловит на себе наполненный любопытством взгляд, отливающий золотом, наблюдает, как Сергея – или Птицу, разницы нет, лишь бы только вопрос побега между собой согласовали – сажают за стол, как приковывают руки к столу. Разумовский хрипловато усмехается: «Эй, можно поаккуратнее, в прошлый раз следы дня три не сходили!» Охранник что-то недовольно бубнит под нос и, как назло, сильнее тянет браслеты. Сережа кривится, но комментировать уже не спешит. Вместо этого переключается на Игоря, рассматривает, тянет губы в усмешке. — Какая встреча! – доволен так, словно в кафе на набережной со старым знакомым встретился, а не сидит в комнате для свиданий с человеком, благодаря которому оказался заперт. — Рад тебя видеть, Игорь. Выглядишь получше, чем в прошлый раз. Завязал с алкоголем? Гром не отвечает. Ждет, пока охранник, наконец, додумается, что лишний здесь, провожает взглядом в спину и отсчитывает еще минуту для надежности. —Здесь есть камеры или прослушка? – спрашивает Игорь, но на Разумовского не смотрит, скользит взглядом по стенам. —Не думаю. Это же больница, тут тревожных кнопок-то нет толковых, а камеры бутафорские почти везде. — Уже интересовался? – кисло усмехается Гром, но хотя бы голову поднимает, одаривает саркастичным взглядом. — Да, – Разумовский соглашается легко. — Слышал, как охранники с медсестрами обсуждали ненадежную систему безопасности. Сережа смотрит с нескрываемым любопытством, весь взъерошенный, ребенка напоминает, которому вот-вот должны отдать желанный подарок. Он знает, что будет внутри, но знать и получить – это ведь совсем разные вещи, не так ли? Секунда за секундой. Мысли в голове Игоря то разбегаются, то собираются в совсем уж непотребную картину, снова сыпятся листьями, не желая выстраиваться во что-то разумное. Комната быстро наполняется новыми запахами: бензин и запах подожженной серы, а если прислушаться, то можно различить щелчок спички об бок коробка. Шелк! Загорелась. Бросить в сторону, пары бензина занимаются пламенем так легко, и жаром опаляет лицо так явно, словно наяву. Выдох. —У меня есть два условия, – выдает, наконец, Гром, избегая прямого взгляда на Разумовского, смотрит куда-то ему за спину. Сергей подается всем телом вперед, в глазах – бешеный всплеск любопытства. — Я весь – внимание, – выдает Птица, едва скрывая торжество в голосе. Выдерживает злобный взгляд Игоря, умудряется даже добродушный оскал выдавить, но сам весь – сплошное нетерпение. Свобода так близко, всего несколько слов осталось! — Таблетки свои принимать продолжишь, – сухо говорит Игорь. — Если опять крышу снесет, вытаскивать не стану. Сергей кивает. Таблетки делу не помеха, они в принципе не влияют на Птицу, Рубинштейн совсем не то лечение подобрал, но раз майору так спокойнее ночами спаться будет, то почему бы и нет? —И второе… – внезапно Гром замирает, словно сказать не может, не выдирается второе условие из глотки, как ни старайся. Хмурится, сжимает ладонь в кулак, разжимает пальцы, повторяет снова. Бросает взгляд за спину Разумовскому – тот даже оборачивается проверить, кого майор там высматривает. —Гром, – тянет Птица с явной насмешкой. — Я ради свободы на многое готов, но, пожалуй, задницу свою подставлять не буду, уж прости. Игорь аж вспыхивает, вскидывает голову, смотрит с таким бешенством, что Сергей отодвигается невольно – того и гляди, за болтливость получит кулаком, от носа одно воспоминание останется. — На хуй иди, – мрачно советует майор. — Юлю и Диму убили. Виновный откупился. Желание хохмить и издеваться как-то моментально пропадает. Сережа не сразу вспоминает, о ком говорит Игорь, но когда доходит, происходящее внезапно обретает окончательный смысл. — Так вот, в чем дело, – тихо говорит Сергей, опуская голову и рассматривая закованные руки. — Услуга за услугу, значит? Игорь кивает, не в силах выдавить больше ни слова. Хватит с него на сегодня, и так уже договорился до самых неприятных вещей, от которых отбивался последние пару ночей. Продолжат – еще что-нибудь ляпнет, о чем потом вспоминать не захочет. —Хорошо, – Разумовский кивает для верности, но смотреть на майора уже не получается. — Отличный план, Гром. Вырвавшийся на свободу Чумной Доктор снова берется за старое, а ты тут, вроде как, не при чем. А дальше что со мной будет? Снова поймаешь и упрячешь? Игорь смотрит на Разумовского с нескрываемом непониманием. Нет, понятно, откуда выводы такие, но как с такой степенью недоверия побег планировать? —Не собираюсь я тебя ловить, – отворачивается, снова в стену смотрит. — Потом делай, что хочешь, но я бы свалил на твоем месте подальше. Искать тебя будут долго, а вечно прикрывать у меня не получится. Ничего другого, кроме как поверить, не остается. Они переговариваются еще какое-то время, обсуждая первые наметки Игоря. Общая канва плана проста и понятна, заморачиваться особо смысла нет, с такой-то системой безопасности и охраной, которой ничего не надо. Игорь с усмешкой просит не убивать никого ненароком, Сережа с издевкой просит не сдавать его сразу же, дать хотя бы немного насладиться свободой, на этом и сходятся. Договариваются встретиться через две недели, Разумовский планирует вынудить Рубинштейна на ещё один звонок Грому, чтобы ни у кого не возникло подозрений, ради чего майор к психу мотается, как на свидание. Когда Игорь уже собирается уходить, Сережа снова окликивает его в последний момент. Гром напряженно замирает, ожидая очередной внезапной глупости, но Разумовский только говорит: – Спасибо. И даже выдавливает правдоподобную улыбку. Нет в этой благодарности искренности, они оба хорошо это понимают. Серёже нужна свобода, Грому нужна месть, и так уж вышло, что их желания сошлись в одной точке. Когда же все закончится, дороги разойдутся… Сергей с Птицей понимают, что сбегут. Другого выхода нет, а майор вечно прикрывать не сможет отнюдь не потому, что не будет возможности, нет. У него только один выход, не лучший, но мальчик взрослый, сам разберётся, пускать пулю в висок или же в рот. За пределами услуги за услугу они друг друга уже не волнуют. Игорь кивает, бурчит под нос «да, пожалуйста» и уходит, не оборачиваясь. Обещание, данное Прокопенко, Игорь выполняет. На работу приходит в срок, от него несёт табаком, но уж никак не алкоголем.

***

Время проходит для Грома как-то незаметно, быстро. Днём работы так много, что думать снова и снова некогда, а ночи он проводит на заброшенном кладбище, пытаясь придать сторожке хоть какой-то жилой вид. Место, конечно, не самое лучшее, но здесь уж точно никто искать не будет. Игорь специально проверяет – отметки об этом кладбище нет ни на одной новой карте, информацию о нем тоже найти не удалось. Проводить ночи в таком месте, конечно, весьма и весьма интересно. Майора и без того призраки мертвых друзей из виду не упускают, а тут целое кладбище под боком. Нет, никаких странных звуков или восставших мертвецов, но атмосфера получается весьма гнетущей, и Игоря это немного волнует. Живи он в таком месте сам, вряд ли бы стоило беспокоиться, но Гром хорошо понимает, что с нестабильной головой Разумовского местный колорит может сыграть злую шутку. Приходится заморочиться, знатно потратиться, смотаться в Москву и купить с рук небольшой электрогенератор, чтобы обеспечить Сергея электричеством – и благами цивилизации, на которые тот будет переключать свое внимание. Гром шифруется, как может – имя выдуманное, платит наличкой, забирает сам, а весь путь проделывает на мотоцикле. С досками для заколачивания старых дыр тоже проблем не возникает – на любой стройке всегда найдутся излишки, а за символическую сумму или бутылку водки – на которую Гром даже не тратится, раздает свои старые запасы – ребята готовы чуть ли не на место доставить все, что необходимо. Раскладушку Игорь находит у Прокопенко – та лежит в сарае, в самом дальнем углу, явно всеми позабытая, так что вряд ли Федор Иванович отследит пропажу или хоть как-то сопоставит ее с Громом. Чайник, посуду и небольшой торшер тащит из дома, чтобы не вызывать подозрений подобными внезапными покупками. Даже ноут – подарок Юли и Димы, возмущенных тем, что у Грома даже кино посмотреть негде – и тот перевозит в старый домик, чтобы у Разумовского точно было, чем себя занять. Игорь не очень хочет проверять, что может случиться, если это рыжее недоразумение начнет лезть на стены от скуки. А еще майор перевозит туда материалы дела. И Юлькины заметки. И даже Димкины рисунки попадают в общую кучу. В квартире без них становится пусто, холодно, но если Гром там и появляется, то только ради того, чтобы поспать перед работой хотя бы пару-тройку часов. Времени на более длительный сон не остается, как и на кошмары, и на лишние мысли. Затягивает все это сильно. Голова кругом идет то от недосыпа, то от нехватки еды, то от количества еще не переделанной работы, но, совершенно внезапно, жизнь перестает казаться Игорю такой уж отвратительной и пустой. Он постоянно чем-то занят, ни рукам, ни голове покоя нет, все время что-то происходит. И эти чувства, этот круговорот событий, бешеный ураган словно вырывает Грома из прошлых мыслей, отрывает от той снедающей тоски и чувства вины, что преследовали неустанно после смерти Юли и Димы. Да, это – не лекарство от болезни, душу это не излечит, но на какой-то короткий промежуток времени Гром ощущает себя невозможно-живым человеком. В какой-то момент ему даже кажется, будто призраки уходят, исчезают за стеной из нескончаемой работы и подготовки к побегу. Это пугает его – с одной стороны, но с другой Гром на какой-то миг находит в себе силы выдохнуть. Иллюзия, правда, длится недолго, призраки все равно возвращаются, но Игорь дает сам себе слово – в этот раз на трезвую голову и вполне осознанно – что отомстит за тех, кто ему дорог, и души его друзей обретут покой. Когда же все закончится – а оно закончится, здесь нет других вариантов – и волна из угрызений совести и вины сметет под собой все то немногое, что осталось от жизни… Тогда уже будет ничего не жаль. Но эти мысли Игорь отодвигает в самый дальний угол своего сознания. Для них еще время не пришло, сейчас слишком рано об этом думать, а силы необходимо беречь, ведь впереди еще много незавершенных дел. Когда-нибудь все закончится. Но пока пусть остается так, как есть. Через две недели звонит психиатр Разумовского. Рассказывает, что его пациенту «ну просто необходимо с Вами увидеться, Игорь, он сильно переживает!». Гром усмехается на эти слова, но отвечает серьезно: да, приеду, раз надо, ну что тут поделаешь. Надо же, в Разумовском великий актер не умер, так пудрить мозги своему психиатру надо уметь. Хотя Рубинштейн особого доверия у Грома не вызывает, доктор сам, по ощущениям майора, с головой не совсем в ладах, и это – еще один повод вытаскивать Сергея. Интуиция подсказывает Игорю, что затягивать с побегом не стоит, может случиться что-то не совсем приятное, а слушать себя майор научился давно. Поэтому, по приезду, Игорь внимательней обычного разглядывает Разумовского. Тот, конечно, пытается ерничать, подшучивает над Громом, но вид у него явно вымученный, разбитый. Даже Птица особо не высовывается, глаза Сережи редко вспыхивают золотом. Если Игоря это и беспокоит, вида он не подает. Но отметку в голове делает – надо поторопиться, пока все не полетело к чертям собачьим. Неизвестно еще, что там этот психиатр надумает сделать. Вполне может и выведать у бессознательного Разумовского все планы, а тот и не вспомнит. Обсуждают все тихо, шепотом, склонившись над столом. Охранники периодически даже в дверь стучат с вопросами, все ли у них там в порядке. Игорь отмахивается – порядок, играем в шахматы без доски, не отвлекайте. Сергей фыркает от смеха и предлагает действительно как-нибудь сыграть, интересно же, что из этого получится. Игорь кивает, но, откровенно говоря, плохо представляет себе реализацию. Когда им в шахматы-то играть? План у них выстраивается простой: пока Игорь отвлекает одного охранника, Сергей каким-то чудом вырубает второго. —Неужели не заметил, что я умею драться? – выдает Птица обиженно на осторожный вопрос Грома о том, как он собирается это провернуть. — Я, знаешь ли, в нашу с тобой потасовку всю душу вложил, а ты, получается, не оценил! Игорь только кивает. Ладно, хочет сам – пусть сам, понимает ведь, как много на кон поставлено.Что делать со вторым охранником – не совсем ясно, Игорь может только отвлечь, но никак не вызывать подозрения внезапным нападением. Майору пропадать с радаров еще рано. —По ходу разберемся, – отмахивается Разумовский, слишком беспечно на скромный взгляд Игоря. — Ты, главное, затащи его куда-нибудь в место поукромнее, в какой-нибудь туалет, видел здесь, в коридоре. А там уже я вас найду. Игорь соглашается, но интуиция в этот момент взвывает сиреной, предупреждая о возможных подводных камнях этой затеи. Но ничего другого не остается, приходится наскребать доверие по всем душевным закромам, потому что иначе вся подготовительная работа полетит псу под хвост, а планы и наметки окажутся бессмысленной тратой времени, только лишь глупой отсрочкой от неминуемого итога. Но на одних охранниках план не заканчивается. — Тебе нужно будет переодеться в форму одного из них, – говорит Игорь, суровым взглядом пресекая открывшего рот Сережу. — Главное – это выбраться из здания спецкорпуса, а дыру в заборе я уже присмотрел, она недалеко здесь, и камера там явно бутафорская. —А потом что? – недовольно спрашивает Сергей, с интересом рассматривая свои руки. — Ты предлагаешь мне марш-бросок на десять километров? Только что не верил, что я драться умею, а тут такие предложения. — Перехвачу тебя по дороге. Твоя задача – уйти от больницы как можно дальше. Сергей кривится — слишком уж ненадежный план получается — но соглашается. Другого все равно нет, придется импровизировать по ходу пьесы. Атмосфера повисает странная, тяжелая. У Серёжи слишком много вопросов, но нет желания их задавать. Гром просто отбивается от своего недоверия, да и говорить больше не хочется. Подозрений друг к другу слишком много, чтобы расслабиться и просто поверить, и опереться на «каждый из нас просто преследует свои интересы, и так сложилось, что сейчас они идут параллельно» не выходит, доверия не хватает даже на это. Гром смотрит тяжёлым взглядом, Сергей отвечает кислой ухмылкой – оба все очень хорошо понимают, но говорить об этом? Нет, увольте, больно тонкий лёд. А что там под ним – проверять не хочется. Закончить бы все побыстрее да разбежаться своими дорогами… — Через неделю? – голос у Грома отрешенный, пустой, явно насилу спрашивает, только бы молчание это проклятое не висело. — Да, – Сережа кивает и снова смотрит на свои руки, сцепляет пальцы в замок. — Хорошо. Гром выдыхает. Оставаться больше смысла нет, все важные вопросы уже обсудили, и майор поднимается. Ножки стула снова противно скрежещут по полу. — Наберись сил за эту неделю, – срывается совершенно внезапно, Игорь не хотел этого говорить, но так уж вышло, мысль миновала мозг и сразу проскочила на язык вне очереди. Разумовский вскидывает голову, смотрит внимательно, а в какой-то момент даже Птица показывается – глаза отливают золотом. — Заботитесь, майор Гром? – язвительно спрашивает Птица. Игорь кривится: — План и без того ненадежный, а если ты потеряешь сознание от изнеможения, то все может под хвост псу пойти, – бросает холодно, равнодушно. И отворачивается, собираясь уходить. За дверью слышно охранников, кто-то из них уже звенит ключами. — От меня не так много зависит, Игорь, – вдруг отвечает Сергей каким-то странным тоном, обречённым и потухшим. — Ничего не могу обещать. От этой фразы горечь на языке усиливается. Игорь бурчит под нос «ничего, справишься», надеясь, что его не услышат, и уходит так же резко, как в первый раз. Был тонок лёд, да первая трещинка побежала. И Разумовский совсем не уверен, что стоит делать вид, будто ничего не слышал. Всю неделю Гром, как на иголках. Закупается продуктами – всем тем, что не нужно готовить или хотя бы достаточно кипятком залить – по полуподвальным магазинчикам, коих по всему Питеру разбросано очень много. Приходится объехать буквально весь город, покупать понемногу в каждом магазине. Платит исключительно наличкой, чеки рвет и выбрасывает как можно дальше от места покупки. В общем, шифруется всеми доступными методами. Отвозит все это дело в сторожку, которую смог, с горем пополам, залатать таким образом, что теперь там и вправду можно жить без опаски хватануть какую-нибудь пневмонию или отморозить себе все почки. Обустраивает, как может – сколачивает из оставшихся досок небольшую тумбу и столик, прячет генератор, проверяет его работу. Раскладушку ставит подальше от окна – насколько это вообще возможно, но так хоть дуть не будет – даже застилает притащенным из дома постельным бельем. На тумбе – папки с документами и несколько книг, саркастичной издевкой «Преступление и наказание» Достоевского на самом видном месте. Запасы еды и пятилитровки с водой прячет в другой угол. На дверь Игорь вешает новый замок – по крайней мере, рабочий – больше для спокойствия самого Разумовского, необходимости запираться в такой глуши нет, Гром ни разу не наткнулся хоть на кого-то: ни живых, ни мертвых. Но лучше пусть висит, чем нет. Даже умудряется откопать старый кнопочный телефон. Симку к нему берет ещё в Москве – перебитую, оформленную черт знает, на кого, зато по ней не отследить. Оставляет все это богатство на столе – не маленький Сережа, разберётся, что и куда вставлять. А связь все же лучше поддерживать во избежание неприятных ситуаций. В итоге сторожка превращается в подобие вполне жилой комнаты. Не дворец в Венеции, конечно, и до дома Разумовского не дотягивает даже близко, но всяко лучше палаты в лечебнице. Игорь осматривает плод своих трудов и даже вслух спрашивает у призрака Юли – ну как, можно тут жить? Правда, тут же отмахивается, закуривает. Можно, выхода другого просто нет. А за день до побега майора внезапно накрывает шквалом дурных предчувствий. На языке горчат и горчат последние слова Разумовского, и с места сорваться хочется вот прямо сейчас, интуиция воет волком и требует сделать хоть что-то, подсовывая в голову сцены из последней встречи. Слишком уж паршиво Сережа тогда выглядел, пришибленный какой-то, измученный и потрёпанный. Чутье никак не унимается, твердит, как сумасшедшее – действовать надо быстро, иначе вытаскивать будет некого. И ворочается внутри у Грома какое-то странное чувство, позабытое и ненужное, даже не ощущение, а что-то другое, но Игорь отмахивается от этого – ещё чего не хватало, совсем не время и не место, но заглушить иррациональное беспокойство не получается. И выходной, как на зло, не переключишься на работу, отвлечь себя нечем, и мечется опять майор по всей квартире, никак не найдет места. Когда телефон выдает противную трель звонка, Игорь глушит уже четвертую или пятую кружку кофе. Водки не осталось, всю раздал рабочим, да и пить перед таким делом не стоит, но, когда видит номер на черно-белом экране, Гром почти радуется, что алкоголя в доме не нашлось. Беспокойство, правда, взмывает вверх со скоростью звука и достигает крайней точки после нажатия кнопки принятия звонка. — Игорь, здравствуйте! – голос у Рубинштейна какой-то виноватый, Грома это тут же напрягает. — Простите, что беспокою, но у нас, кажется, неприятная ситуация… «Рано!» – тут же вспыхивает в голове неоновый свет, но голос у Грома остаётся спокойным: — Что-то случилось? – старается говорить равнодушно, всеми силами отодвигая неприятное предчувствие. — Боюсь, вынужден снова просит Вас приехать, – на том конце раздается нервный и неприятный смешок. — Сергей отказывается принимать лекарства и подпускать к себе кого-либо, пока вы не приедете и не доиграете с ним партию в шахматы. Такое иногда бывает… — Он стабилен? – сухо перебивает Гром, а взглядом уже ищет, куда бросил куртку и кепку в прошлый раз. «И что ты с ним сделал, раз планы приходится сдвигать, а, доктор?» - так и вертится на языке, но этот вопрос Игорь благоразумно оставляет при себе. Вот тебе и чуйка прославленная ментовская, как знал, что дерьмо случится. — Да, вполне, – Рубинштейн вздыхает. — Но Вы же понимаете, против воли пациента мы сделать ничего не можем, а он упёрся: нет, пока Гром сюда не приедет. Ситуация, конечно, не критическая, но… «Что-то мне подсказывает, мало тебя воля пациента волнует…» – раздражённо думает Игорь, прижимая трубу плечом к уху и натягивая джинсы. В слух же отвечает: — Хорошо, понял. Ждите, скоро приеду, – бросает холодно и тут же отключает трубу. Холодок проходит по позвоночнику и ледяной стрелой бьёт прямо в мозг, затылок щекочет дурным предчувствием, заставляет собираться быстро, не задумываясь. Мотоцикл Гром гонит так, как никогда в жизни, пока интуиция глушит все остальные мысли в голове. Надо бы успокоиться, иначе заподозрит доктор неладное, и что им потом делать? На языке горько, противно, даже выкуренная наспех сигарета не перебивает этот привкус. У ворот Игоря встречает сам Рубинштейн. Доктор явно нервничает — постоянно потирает руки, ухмыляется с каким-то странным блеском в глазах. Тараторит по дороге не то виновато, не то нервно, пытаясь объяснить Грому, что там с его пациентом происходит, но майор не особо вслушивается, все силы и внимание уходят на то, чтобы сдерживать шаг и не врезать психиатру, чтоб помолчал наконец. Думай, Гром, думай, думай! В комнату для свиданий Рубинштейн заходить отказывается. Оправдывается – Сережа на него сегодня странно реагирует, лучше пациента не нервировать, буду ждать в кабинете. Игорь кривится в улыбке, но внутренне выдыхает – лишние уши им определенно ни к чему, да и, как бы сильно Гром не хотел психиатру надавать по голове, лишние бессознательные тела тоже. Разумовский уже в комнате. Весь взъерошенный, на птицу нахохленную похож. Во взгляде – опасная настороженность, словно вот-вот бросится глаза выцарапывать, даром что руки к столу прикованы надёжно, не рыпнуться. Смотрит на Игоря холодно, злобно, но потом словно узнает его – и расслабляется, выдыхает. Кривится в ухмылке – и молчит, глаза вроде и отливают золотом, но часть лампочек перегорела, свет слишком непостоянный, и разобрать сложно. Гром внимательно оглядывает Сережу, но ничего слишком тревожного не находит. Да, вымученный, да, уставший и явно злой – чужая ярость чувствуется на расстоянии языком пламени на щеке – но, по крайней мере, явно в сознании и понимании происходящего. Игорь садится напротив, занимая уже привычный стул. Откладывает кепку, складывает руки перед собой – и молчит. Никаких лишних вопросов задавать не планирует – по крайней мере, сейчас. Молчание повисает в воздухе, но не особо тяготит; оно больше похоже на туман, чем на нож, занесенный над сердцем. Это просто время, чтобы Разумовский успокоился, пришел в себя. Сережа – Птица, глаза вспыхивают золотом, стоит Игорю занять свое место – провожает каждое действие взглядом напряженным и словно выжидающим. Проверяет, что Гром собирается предпринимать? Но Игорь совершенно спокоен, собран и напуганным не выглядит – только ждет, что будет дальше. Птица выдыхает – Игорь видит, как опускаются и ссутуливаются плечи, Разумовский словно в комок пытается сжаться. Какое-то время успокаивается и, наконец, говорит: —Меняем план, – бросает сухо, спокойно, но Игорь все равно чувствует, какую-то внутреннюю дрожь. Словно Разумовский все еще сомневается, словно не до конца уверен, что майор действительно собирается ему помогать, хотя и сидит тут с выжидающей физиономией и внимательным, цепким взглядом. — Я уже понял, – Гром позволяет себе усмехнуться. — И как меняем? — Переносим на сегодня,–вдруг усмехается ядовито, резко. — Майор, а не хотите ли вы получить от меня по голове тяжелым тупым предметом? — Предположительно, этим вопросом? – Игорь, хоть и усмехается, но внутренне весь собирается, чувствует, как натягиваются нервы. — Что ты задумал? — Потом объясню, – Птица ведет плечом за невозможностью отмахнуться от глупых уточнений рукой. — Просто поверь, что так будет лучше. Поверить, говоришь… Гром едва не смеется в лицо Разумовскому, прикусывая язык в последний момент. И можно было бы сказать: с тем доверием, что у нас есть, нет никакого смысла ввязываться в опасные авантюры, оба не совсем верим в то, что можем положиться друг на друга; да поздновато для таких заявлений, поэтому Игорь просто выдавливает усмешку и отвечает: — Карта с точкой, где твое убежище, под сидушкой мотоцикла. Управишься с двухколесной техникой? Разумовский после этих слов внезапно будто оживает. Во взгляде снова вспыхивает пламя, словно кто-то подбросил в угасающий костер парочку хороших, качественных дров. На лице буквально расцветает улыбка даже без тени сарказма или издевки. — Тогда начнем? – спрашивает Птица, и в этих словах сквозит настолько неприкрытая надежда, что Гром начинает переживать за весь персонал больницы разом – только бы все живы остались, пока это рыжее недоразумение не решил ввести в план еще пару корректировок. Игорь кивает. Горечь с языка, наконец, исчезает. И дурное предчувствие тоже расходится по сознанию волнами, да затихает, пока Гром идет к двери. Спину словно покалывает от лопающихся искорок пламени, в котором так хорошо начинает гореть прошлое. Охранники, как и ожидалось, все так же отираются возле двери. Игорь выходит и тут же обращается к одному из них, мол, нужно ему в кабинет Рубинштейна, да вот незадача, ссать хочется так, что мочи нет терпеть. Охранник ржет конем – и соглашается облегчить страдания майора. Второй уже заходит в комнату к Разумовскому – и Игорь мысленно желает Птице удачи, а охраннику выжить в этой потасовке. Все происходит как-то слишком быстро. Вот вроде они идут с охранником, переговариваются о чем-то, Гром даже умудряется выдавить из себя относительно смешную шутку, хотя внутренне весь натянут, голова работает так, словно след берет на очередном деле, не до лишних мыслей. Вот туалет, охранник идти за ним отказывается, остается у двери. Игорь проскальзывает внутрь и, закрыв за собой дверь как можно надежнее, прислоняется лбом к холодному белому кафелю. Сердце колотится, как сумасшедшее, даже дышать в какой-то момент становится тяжеловато. Майор глотает тугой ком в горле, загоняя совесть поглубже.Менять план уже поздно, отступать возможности нет, сейчас остается только ждать и надеяться на то, что Разумовский действительно знает, как вырубить своего охранника, пока руки надежно связаны. Вдох-выдох. Собственное сопение слегка расслабляет и отвлекает, успокоиться получается гораздо быстрее. Где-то за дверью раздается удивленное «а ты что здесь…», но договорить охранник не успевает – Гром слышит, как тот тяжело оседает на пол. Следом открывается дверь и в проеме показывается взъерошенный Разумовский. Быстрым взглядом оценивает ситуацию, смотрит на Игоря внимательно, проверяет состояние. И заходит, плотно закрыв за собой дверь. Молча переглядываются. У Игоря слова какие-то на языке вертятся – или съязвить хочется, или задеть побольнее, или просто хоть немного обстановку хотя бы для себя разрядить. Разумовский молча растирает запястья – Гром видит на них яркие красные полосы – и смотрит внимательно, изучающе, выжидающе. — Лохмы свои только спрятать не забудь, – выдавливает Гром, нервно усмехаясь. — Иначе спалят моментально. И охранника сюда перетащи, так меньше подозрений будет. — Да знаю я, не преуменьшай мои способности, – в тон отвечает Сережа, подходя ближе. Воздух накаляется с каждым его шагом, напряженное сопение становится громче и явственнее. По тонкому льду бежит уже не одна, а сразу несколько трещин. Они ветвятся, рассекая зеркальную поверхность. Гром буквально слышит, как звенит лед, как бушует под ним или пламя, или вода, тут уж не разберешься, но рев в ушах стоит такой, что даже собственные мысли не удается отследить. — И не убей меня, – Игорь суховато посмеивается, стараясь не смотреть в лицо Разумовскому, который стоит напротив. Тот только усмехается в ответ: — Солнечное сплетение. Не умрешь от такого, не переживай. Бьет правда, недоразумение рыжее, прям в переносицу. И где-то на грани уплывающего сознания, тяжело оседая на пол безвольным мешком, очень неожиданно для себя Игорь слышит первое искреннее слово: «Прости». Разумовский не медлит. Игорь не успевает еще отключиться полностью, как Сережа уже исчезает в дверном проеме, чтобы затащить бессознательного охранника в злополучный туалет. Времени мало, скоро в себя должен прийти тот, что отдыхает в комнате для свиданий, промедление приравнивается к краху всех планов. А терять свободу, которую почти обрели, ни Сережа, ни Птица совсем не хотят. Руки действуют быстро, минуя голову. Разумовский даже не смотрит на то, что делает, для его сознания, все еще слегка скованного действием разнообразного коктейля из препаратов за авторством Рубинштейна, вся ситуация покрывается туманной дымкой: быстро стянуть больничное шмотье – переодеться в новообретенные вещи – бросить ненужное. Звучит все так просто и понятно, и Сергею кажется, будто он наблюдает за происходящим со стороны, будто не с ним все это происходит. С другой стороны, такой вариант вполне возможен: вероятно, Птица взял контроль над головой и теперь направляет тело так, как нужно.Только бы Грому не надумал навредить, иначе будет как-то совсем неприятно и обидно. Сержа натягивает кепку, старательно пряча под нее отросшие волосы. Получается плохо, постоянно выпадает какая-то прядь, но все же в какой-то момент выходит. Быстрый беглый взгляд в замызганное зеркало – глаза привычно отливают золотым. Тихо выскользнуть из туалета – и вперед. Главное – не торопиться, не показывать, что нервы так натянуты, что вот-вот – и с треском полопаются струнами на гитаре. Охранники у дверей пропускают без вопросов – видимо, им хватает просто похожих вещей, чтобы не обратить внимания на мелочи. Охранники за стеклом тоже не реагируют на него, даже головы не поднимают от каких-то бумажек. Или от карт, Птица особо не вглядывается в то, чем там эти остолопы заняты. И, наконец, выскользнуть в ночной прохладный воздух. Он сшибает с ног. Он кружит голову, и Разумовскому очень трудно удержать себя, чтобы не остановиться и просто насладиться тем, как пахнет ночь. Времени нет больше ни на что, вот-вот очухаются охранники и сам Гром, у представления начнется второй акт, а Птице с Сережей в нем роли никто не отвел. Действовать нужно быстро. Разумовский почти не плутает по территории – Гром достаточно подробно описывал ему маршрут от спец корпуса до выхода у главных ворот, чтобы не вызвать подозрений у случайных прохожих. Тогда он должен был переодеться охранником… Что поделать, майора ждут небольшие потрясения при пробуждении. И Разумовский очень не хочет попадаться ему на глаза хотя бы несколько часов после того, как Игорь придет в себя. Желательно вообще весь следующий день сидеть тише воды, дабы разъяренный Гром не пришел на своих двоих, чтобы просто съездить по гениальной голове чем-нибудь тяжелым. Возможно, даже своим кулаком. Мысли крутятся вокруг всяких глупостей, и Сергей этому даже рад – ноги идут сами в нужном направлении, на территории все еще блаженная тишина и пустота, и все окружающее пространство только и ждет того момента, когда взорвется шумом сирен, вспышками от фонариков поисковых отрядов и чьим-то громким, полным праведного ужаса, криком: «Разумовский сбежал!». Правда, вряд ли они смогут его найти. Или даже поймать. Сережа почти уверен, что маршрут Гром проложил такой, чтобы их точно не смогли отследить. В этой мысли есть что-то спокойное, надежное, это даже Птица нехотя признает, хотя и не слишком-то майора жалует. До мотоцикла они добираются без проблем. Как Гром и сказал, карта находится под сидушкой, там же Сережа находит маленький фонарик. Разглядывает – почерк у майора, конечно, оставляет желать лучшего, но карта достаточно подробная, дорога ведет в такую глушь, что Разумовский даже не сразу понимает, куда ему вообще нужно ехать. Но картинка в голове все же собирается, и Сергей находит в кармане куртки ключи от зажигания. До настоящей свободы еще далеко, но Сереже достаточно и вот этой. Куда бы Гром не решил его спрятать, там в любом случае будет лучше. По крайней мере, перестанешь быть птичкой на вертеле под пристальным взглядом наблюдающего доктора. Сережа легко устраивается на мотоцикле, вставляет ключ в замок зажигания. Поворачивает. Мотор отзывается странным, непривычным урчанием, как огромный кот, который от удовольствия уже не может удержать когтей в лапах. Мотоцикл старый, но у Разумовского такое чувство, будто тот вполне способен сорваться с места – и сразу в карьер. Окончательный запуск двигателя. Газ. Мотоцикл легко срывается с места. Свобода! В чувство Грома приводит отвратительный и резкий запах нашатыря. Сначала у Игоря начинает трещать голова. Рыжий засранец засадил крепко, от всей большой души, и Птица, видимо, тоже в этот момент нашел возможность подключиться. Нос болит, но, кажется, все же не сломан. Спину холодит кафель, ощущение неприятно сползает ниже, ударяет куда-то в копчик, а после до майора доходит, что на полу он сидит голой задницей. И вообще, холодно, почему-то, всему телу. Когда Игорь окончательно понимает, что сидит на полу совершенно голый, а больничные шмотки Разумовского стыдливо прикрывают лишь некоторые участки, то хочет взвыть в голос. Или смачно выматериться, даром что наполнявший туалет шум и гам немного отрезвляет голову, вынуждая прикусить язык и просто тихо постанывать от ощущения раскалывающейся головы. «Ну ни стыда, ни совести! – проносится раздраженная мысль. – Ни носков не оставил, ни трусов!» Кто-то старательно ощупывает нос – Гром едва сдерживается, чтобы не чихнуть или хотя бы не дернуться от нежелательных касаний. Над ухом напряженно звенит голос Рубинштейна и охранника. Которого из них, Игорь понять не может, но догадывается, что, вероятнее всего достается сейчас тому, кого нашли рядом с ним. Кто-то еще ходит, говорит, кто-то кричит… Шума слишком много. Игорю хочется просто закрыть глаза и проспать хотя бы несколько часов. Стресс, наконец, отпустил. Сережа, судя по всему, сбежать сумел, и от этой информации как-то спокойнее и приятнее. Судя по тому, что самого майора еще не заковали в кандалы, он выпадает за границы подозреваемых. И это тоже прекрасно. Смущает только голый зад на холодной плитке, но такие неприятности все же можно пережить. Отпускают Игоря часа через полтора: пока убедились в целостности носа, пока выслушали тщательно продуманную версию событий, пока нашли хоть какую-то одежду… Такси вызывает сам Рубинштейн, клятвенно обещая, что Грому обязательно оплатят стоимость угнанного мотоцикла, на что Игорь только усмехается и говорит, что, скорее всего, найдет своего железного коня самостоятельно, не зря же в полиции трудится. До дома Игорь добирается только под утро. Злой, уставший, еще форма дурацкая, которую выдали взамен любимых джинс и куртки мешает. На столе, стоит только Грому зайти в квартиру, тут же начинает заходиться оповещениями телефон. Это странно, потому что писать-то особо больше некому, Прокопенко сообщения не особо жалует, а призраки с телефонами до этого момента никак не взаимодействовали. С тяжелым вздохом Игорь скидывает дурацкие военные ботинки, что были больше размера так на два, и подходит к телефону. Сообщения с незнакомого номера, их много, будто строчили не переставая целый час. До Игоря, наконец, доходит, что Разумовский добрался до телефона, а значит, и укрытие свое сумел отыскать. Начинается все с саркастичного «Кладбище? Гром, ты серьезно?» После – несколько сообщений с принятием и смирением, еще парочка – с саркастическими замечаниями на тему «А на ноуте ты предлагаешь мне пасьянс раскладывать? Здесь интернета нет, Гром, зачем ты эту бандуру сюда тащил?!» Но последнее сообщение вызывает у Игоря желание либо громыхнуть старую трубу об стену, либо истерично заржать: «Я очень извиняюсь за то, что пришлось тебя раздеть. Больничная одежда не подразумевает нижнего белья». Хотя искреннее «прости» все еще звенит в ушах треснувшей льдинкой. В какой момент отношения из разряда «услуга за услугу» переходят в другую стадию, Игорь не совсем понимает, но случившееся отрицать бесполезно. Это просто происходит – и все, и ничего с этим не сделаешь, не скроешься от правды, и даже убежать возможности нет. Да и не хочется, откровенно говоря, хотя в этом Игорь себе старается не признаваться. Причем эти перемены происходят не резко, по щелчку пальца – раз, и готово, нет. Все как-то слишком плавно, медленно, словно каждый понимает, к чему все идет, но события не торопит. Вроде, даже не заметно, как что-то меняется, настолько незримо и эфемерно, что понятно лишь одно – этого развития событий не избежать. Эти перемены растворяются в воздухе, и Игорь, хочет того или нет, вдыхает их, пропускает через себя, выталкивая обратно свою боль. Все, как и полагается в природе – вдохнул кислород, выдохнул углекислый газ. Неоспоримый закон, с ним ничего нельзя сделать. Только дышать. Игорь очень хорошо чувствует, как забытое, запрятанное впопыхах далеко и глубоко чувство внезапно выползает из своих закромов. Голова кружится от этого понимания, от неуместности, стыда, горечи на языке и невозможности затолкать эмоции и возникающую привязанность обратно – вот она, уже свилась на шее так плотно, что невозможно палец просунуть, чтобы разорвать. Ничего не остается, только лишь смириться да надеяться, что удастся выполнить план и разбежаться еще до того, как Грома придушит его же собственная привязанность. Начинается все с каких-то совершенных мелочей: сухие разговоры о том, как отомстить, что делать и почему нужно поступить именно так, как говорит Птица, плавно перетекают в быстрые, словно вскользь брошенные вопросы о самочувствии. Гром даже не отслеживает их за собой по началу, задает больше из привычки о ком-то беспокоиться, чем действительно осознавая свои мысли. В такие моменты Птица предпочитает исчезать, глаза Разумовского возвращаются к привычному цвету, но тень подозрительности никуда не пропадает. Сережа, конечно, кивает, отмахивается, мол, хоть жив остался, еда есть, крыша над головой тоже, пусть и в самом странном месте, которое только можно было бы придумать. И каждый раз после такого ответа майор уточняет: «Тебе точно ничего не нужно?». Разумовский посмеивается на это, но вопрос предпочитает игнорировать. А потом внезапно, прямо в разгар рабочего дня, Игорю приходит смс: «Привези газировки. Любой. Пожалуйста». Он шокирован настолько, что даже решает ответить, хотя до этого сообщения Разумовского игнорировал. Все равно тот написывал больше от скуки. Думает Гром над ответом долго, даже от изучения дела отвлекается, и в какой-то момент вспоминает первое знакомство. Сообщение тут же формируется: «Все гештальты свои закрываешь?» Ответ приходит быстро: «О, надо же, неужели смог выучить новое слово?» Буквально через минуту телефон снова подает сигнал: «Тут, знаешь ли, никакого разнообразия ни в еде, ни в напитках». На это Гром уже не придумывает, что ответить. Но после работы в ближайший супермаркет все же заходит. Это и можно считать отправной точкой. Мир как-то странно суживается до времени, которое они проводят вместе: собирают информацию, планируют. За рамки все ещё не выходят, только если на какой-то короткий миг – и тут же обратно, в безопасное не-притяжение. Долго ли получится игнорировать, Игорь не знает. Но в какой-то момент захватывает шахматную доску из дома. Разумовский эту игру поддерживает, особо на рожон не лезет. В душе у Грома – потёмки и катастрофы, и пытаться копаться там сейчас, что голову оставить на плахе чужих эмоций, а тут свою бы сохранить в приемлемо-рабочем состоянии. Птица, правда, подначивает периодически, но не сказать, что слишком уж серьезно, и сам же все прекрасно понимает. Но тянет ведь друг к другу. И отрицать получается с трудом, и уходить обратно в кокон безопасности тоже с первой попытки не выходит. И Птица помогать отказывается, мол, я, Серёженька, в это не полезу, не моя тема, разбирайся сам, там опасности вроде нет, а как будет, так огреем лопатой по голове да сбежим, не в первый раз. Сережа кривится – вот совсем не хочется такого исхода, но в голове удерживает и этот вариант. Вот тебе и недоверие, вот тебе и подозрительность в каждом неверном вдохе. И ради чего? Опасности сближают, уж точно, а когда не остаётся вообще ничего, кроме этой лачуги и старого телефона, волей-неволей присмотришься к тому, кто с тобой в одной лодке сидит. И, вроде, оставить бы все, как есть. Ну привязываются друг к другу, медленно, но верно, исход вполне себе логичный и предсказуемый, тяжело избежать этого, когда во всем мире ничего больше не осталось. Но. Всегда есть одно но. А в этом случае Разумовский с лету насчитывает целых два, а значит стоит разобраться. Во-первых, Грома клинит в какой-то момент. Он старательно избегает взглядов и лишних слов, сбежать старается побыстрее, за границы в разговорах не переходит настолько явно, что даже про свою прямолинейную грубоватую заботу забывает. И тут даже не скажешь, что дело в планировании убийства того мужика, что друзей майора заказал: пока все на стадии «просчитаем стартовые варианты и посмотрим, что вообще можно сделать», отказаться и сбежать не мешает никто, Разумовский даже с пониманием отнесётся к такому решению. Ну не смог окончательно через себя переступить, с кем не бывает, это и вправду не так просто. Нет, в желании отомстить Гром вполне способен обогнать даже Птицу, настолько сильно хочет упокоить души своих друзей. Здесь совершенно другое, и покалывает это ощущение искорками на коже, щелкает пламенем по суховатым дровам. А делать-то с этим что? Во-вторых, Сергей ясно и точно понимает, что Гром для себя уже дорогу выбрал. Он не станет, не сможет жить с тем, что сделал. Слишком совестливый даже сейчас, моральный компас, хоть и притих, но не делся же никуда. Самоубийство – единственный выход для Игоря, и эта дорожка теперь не вызывает у Серёжи того же равнодушного спокойствия, что было в больнице. Нет, такой исход – неправильный, так не честно, банально несправедливо. И Разумовский всеми своими извилинами пытается придумать, как избежать этого. А ещё – как избежать мата в два хода, если Игорь, конечно, заметит, как удачно у него конь с ферзем встали на доске. У Разумовского вариантов не слишком много, нужно и свои тылы прикрыть, и партию желательно все же забрать себе – до этого момента счёт был равным, у каждого по победе. Сережа внимательно смотрит на доску, считает варианты, пытается понять ход мысли противника, распределяет ходы в голове. Гром… Не замечает выгодной позиции. Он в принципе проигрывает эту партию разгромно, без единого шанса на победу под самый конец. Долго смотрит на доску каким-то странным, пустым взглядом, крутит фигурку короля между пальцев. — Надо же, – фигурка мелькает и исчезает в руке. — Проиграл. Разумовский не отвечает, но про себя принимает твердое решение не дать случиться очередной несправедливости. Игорь почти не спит. И ладно бы, если бы кошмары – они близки и понятны, нет в них ничего нового и необычного, но снится ему совсем другое. И это даже не образы, нет, это просто шум в полнейшей и глубокой темноте. От него не спрятаться, не закрыть уши руками – все равно не работает, этот шум идёт откуда-то изнутри, и как от него избавиться, майор не может понять. Что-то бьётся внутри, как птица об прутья клетки крыльями, но ни клетки, ни птицы Гром найти не может, вокруг обычно – только пустота и густая, непроглядная мгла. Просыпается после таких снов вымотанный, словно долго гнал преступника, да вот только ни догнать, ни поймать не может. И так уже не первую ночь. Грома мучает чувство вины. Хоть призраки и стали появляться гораздо реже, — видимо, работает тот факт, что месть вот-вот свершится, недолго осталось им в этом мире находиться — но каждый раз, как видит их в отражении, Игорю кажется, что смотрят друзья на него с обвинением: что ж ты, Игорь, забыл про нас? К кому-то другому привязываешься? И не стыдно, мы же не так давно погибли! От этих мыслей не отделаться, не спрятаться; нигде нет спасения. Игорю стыдно. Перед собой, перед призраками друзей и, что странно, даже перед Разумовским немного стыдно. Уж он-то точно в этой войне не замешан никак, но оказывается втянут в круговорот. С этим надо поскорее заканчивать, пока чувство вины не раздавило под собой окончательно. Скоро конец. Они уже все распланировали, осталось только дождаться возможности реализовать идею, а после… Каждый получит по заслугам. Разумовскому – свобода, Грому – тоже свобода в каком-то смысле. Всем свободы, и пусть никто не уйдет обиженным. Новая ветвь спирали, что закручивается на горле Грома, возникает ночью. Начинается все с противной телефонной трели – полифония будит лучше самого тяжёлого рока, но Игорь не сразу соображает с сонной головы, что происходит – тупо смотрит на слабо мерцающий телефон, разрывающийся противным писком. На какой-то миг телефон затихает, но буквально через несколько секунд заходится мелодией снова. Только тогда до Игоря доходит – что-то случилось. Работа или Сережа? Хватает телефон, видит несохраненный номер – и чувствует, как руки начинает потряхивать. Пальцы не с первой попытки попадают на кнопку принятия вызова. — Да? – голос хрипит после сна. — Можешь приехать? – Разумовский старается говорить спокойно, но обмануть Игоря, который привык по интонациям отличать, когда хохмит Птица, а когда – сам Сережа, не выходит. Майор слышит дрожь и едва заметный срыв под конец на высокие ноты. — Буду через час, – отвечает быстро, одновременно вылезая из-под одеяла. — Продержишься? — Я в порядке, просто скучно, – Сережа пытается пошутить, но голос такой убитый, что сомнений не остаётся совсем. Дело там явно не в том, что кто-то полез на стену от того, что заняться нечем. — Жди, скоро буду, – Игорь уже хочет положить трубку, но в последнюю секунду что-то останавливает, и он добавляет: — Ты продержишься. Ответное невнятное согласие Гром уже не слышит. Отключает телефон, кидает его на кровать и начинает метаться по квартире, собирая по разным углам свое шмотье. Собирается быстро, не подключая к процессу голову. Раз плохо, значит, надо спасать, это неизменный закон мироздания, тут не до угрызений совести, осмысления привязанности и тому подобных вещей. Майор предвидел такие события, поэтому и трубу всегда держал так, чтобы быстро дотянуться и ответить, а под вечер ждал напряжённо. До этого момента все было спокойно, если ночные смс и были, то, обычно, пустого и бесполезного содержания. Мол, еда надоела такая, или кофе хочется, или ещё что-нибудь в этом духе. То, что действительно можно расценить, как скуку. Но сегодня звонок среди ночи? Тут явно дело плохо, Разумовский не из тех, кто побежит просить помощи из-за любого пустяка. Когда Игорь добирается до кладбища, дверь сторожки заперта на замок. Гром ищет ключ в кармане, и, предупредив Серёжу о том, что собирается входить, осторожно отпирает тугой механизм. Серёжу находит не сразу – тот буквально забился в самый темный угол, сидит там, обняв себя за колени и уткнувшись в них лбом. Света нет, даже генератор не шумит. — Генератор сломался? – Спокойно спрашивает Игорь у едва различимого в темноте силуэта. — Я отключил его, – Разумовский не поднимает головы, от чего голос звучит глухо. — Сможешь завести обратно? Игорь кивает, но не спрашивает, зачем вообще было его отключать. Надо — значит, надо, заведем обратно, не проблема. В темноте механизм поддается с трудом, найти все кнопки и повернуть ключ зажигания получается не с первой попытки, но когда все же выходит, свет загорается тут же самостоятельно. И снова – никаких вопросов. Игорь молча подходит к кушетке и садится на самый ее край. Все так же, не говоря ни слова, протягивает руку – не то обнять хочет, не то просто прикоснуться, показаться, что здесь, рядом, что бояться нечего. Предоставляет возможность выбрать, что больше нужно сейчас. Разумовский подаётся вперёд. Утыкается лбом в плечо, позволяет слегка себя приобнять. И все. Больше ничего не происходит, они сидят так какое-то время, слушая только гул генератора. Серёжу перестает трясти в какой-то момент, и он, кажется, так и засыпает, полностью расслабившись. Игорь ждёт ещё какое-то время просто для того, чтобы убедиться – а потом осторожно укладывает Разумовского на кровать, укрывает, как получается. И идёт ставить чайник, чтобы залить коричневый порошок, который случайно назвали кофе. Ночка предстоит долгая, но уходить и уезжать он не собирается. И плевать, что опоздает завтра, наплетет что-нибудь заумное или выдумает преступника. Он засыпает под утро, буквально уронив голову на скрещенные на столе руки, сидя на не самой удобной табуретке. Птица, что так долго мучила его во сне своей невозможностью вырваться, не беспокоит его. Игорь видит только открытую клетку. На утро никто никого ни о чем не спрашивает. Все получается как-то слишком просто и естественно, словно нет ни напряжения, ни нерешённых вопросов. Гром утром звонит Прокопенко и хриплым со сна голосом объясняет, что подхватил какую-то болячку, что чувствует себя паршиво и просит отгул на пару дней. На том конце провода хмурятся, Игорь почти видит недовольное лицо начальника. Федор Иванович спрашивает, а не набухался ли кое-кто часом, на что Гром ворчит, что уже месяц в завязке, и, если ему не верят, то вечером готов принять проверку. Прокопенко обещает заехать и отключается. Все это время Разумовский на заднем плане едва сдерживает смешок, чтобы не испортить Грому всю картину. — Ты не обязан здесь оставаться, – говорит после того, как Гром откладывает телефон и тянется за кружкой с кофе. — Нет нужды со мной нянчиться. И проблемы себе создавать на ровном месте. — Уже, – Просто отвечает Игорь. — Вечером смотаюсь домой, потом вернусь. Сережа не находит, что на это ответить, поэтому просто пожимает плечами. Спорить не хочется совершенно, да и, если Гром нашел причину, с помощью которой примирил себя и свою совесть, то в это лучше не вмешиваться. Главное, чтобы перестал грызть себя чувством вины, а уж с помощью чего – вопрос уже совсем не значимый. Если в итоге и пулю передумает в висок пускать – совсем хорошо получится, хоть и не специально. День проходит на удивление тихо и мирно. Атмосфера в сторожке словно разряжается, и теперь напоминает не поле боя, где непонятно ещё, кто с кем сражается, а побережье океана после шторма – воздух ещё пахнет бурей, но вода спокойна и тихо ласкает берег. Даже Птица не вмешивается особо, так, показывается, чтобы напомнить о себе да план подкорректировать. Кладбище остаётся за дверью. Где-то там, очень далеко, за пределами маленькой сторожки. Грому стыдно за это чувство, за отложенные на потом переживания, но поднимать бурю в стакане успокоившейся хотя бы на время души очень уж не хочется. Пусть лучше так, вечером все равно возвращаться в реальный мир, но сейчас, пока дверь закрыта, можно и выдохнуть. Немного. Ненадолго. Наступивший покой удивляет, но кажется таким естественным, что даже странно. Словно так, на одном пространстве, много лет прожили, и сейчас уже нет смысла ни в диких страстях, ни в чем-то ещё подобном. Гром курит в окно, Разумовский смотрит в расчерченный план, а вот в словах надобность как-то отпадает. А предательский лёд не идёт больше трещинами – тает, капает дождем, не царапает, только слегка холодит кожу, но не оставляет за собой следов. Под вечер, уже собираясь уезжать, Игорь, под внимательным взглядом Разумовского, сгребает оставшиеся упаковки таблеток себе в карман. — Выброшу по дороге, – объясняет спокойно, но прямого взгляда избегает. — Толку от них… Сережа кивает. — Спасибо, – И улыбается. Искренне так, от больничного «спасибо» отличается так же, как небо от земли. Гром кивает. Когда подходит время, Игорь как-то мнется у порога. Нет, плохо предчувствия нет – Сережа выглядит усталым, измученным, но точно стабильным. Переставил торшер поближе к раскладушке, читает. Уходить как-то вот совсем не хочется не из-за страха. — Я вернусь, – зачем-то говорит майор, сам не понимая, спрашивает или утверждает. Разумовский отрывается от книги, смотрит внимательно, а после бросает: — Захвати еды на обратном пути только. А то я чувствую, словно в студенческие годы вернулся, один ролтон уже нет сил есть. И снова утыкается носом в книгу. Гром уходит быстро, но в этот раз только потому, что надо как-то скрыть довольную улыбку. По пути обратно накрывает мыслями так, что в голове начинает твориться форменный шторм. Вот вам и реальность, вернулась, противная зараза. Здесь – призраки, голоса, удар под дых от собственных размышлений. Сомнения, слишком много сомнений. Но и деваться от возникшего сегодня ощущения покоя не куда, оно было, и было настолько же реальным, насколько уколы совести – сейчас. Словно две стороны одной медали, темная и светлая сторона луны, но вот пойди, пойми, какая из них таит опасность, а какая притягивает воду в океане. Что важнее – здесь и сейчас или то, что было в прошлом? Раньше ответ был для Игоря очевиден – то, что было, важнее, здесь и сейчас важно только отомстить за смерть друзей, а дальше исход только один, потому что смириться с происходящим стоило бы слишком многого. Потеряло значение все тогда, но что меняется сейчас? Отомстить за друзей все так же важно. А ещё внезапно важно понимать, что там, в сторожке, никто с ума не сойдёт. Когда все закончится, что останется? Игорь пытается просчитать варианты, и снова, как и в прошлый раз, вариантов у него не так много. В полицию после того, что они с Разумовским задумали, точно дороги не будет, и дело даже не в том, что их могут поймать. Это-то вряд ли, они с Серёжей и Птицей уже который день тратят только на то, чтобы спланировать буквально каждую секунду похищения и убийства заказчика Юльки с Димой. Но работать после с осознанием того, что сделал, почти невозможно будет, Игорь хорошо это понимает. Значит, в этом варианте – только пуля в висок. И ведь раньше такое решение в голове диссонанса не вызывало – цепляться не за что, так зачем оставаться? Но сейчас… Гром выдыхает. Сам эту кашу заварил, просто не понимал тогда, что последует за событиями. Не просчитал вариант, что сможет обрести что-то за той гранью, где раньше виделась только густая черная мгла. А нет, выяснилось, было что-то в этой темноте, что оказалось возможным поджечь. И горит теперь, горит, греет и не обжигает. Поставил все на определенный аверс, бросил монетку в воду, а сейчас понимает, что у этой монеты всего одна сторона, и другой уже нет. Только принять это тяжело, смириться и простить себя за испытываемое сложно. Но когда это майор Гром выбирал себе лёгкие пути? Впервые за долгое время Игорь ведёт мотоцикл достаточно осторожно. Возвращаться домой как-то странно, словно не день его там не было, а пару лет. Темно, хоть глаз выколи, только сквозь окно город отсвечивает. Гром щелкает выключателем и обводит взглядом пространство. Бардак, конечно, но какая разница. По полу тянет сквозняком, за окном гудит сирена. Холод собачий в квартире. Находиться здесь вдруг неприятно, горько, и сбежать хочется, но Игорь держится. Быстро переодевается, поглядывая на часы и прикидывая, когда там Федора Ивановича принесет. Дома нет ничего, в холодильнике висит стандартная мышь, из чая и кофе только привычный кипяток, но к этому, вроде как, все уже давно привыкли. Прокопенко звонит в дверь ровно в ту секунду, когда Игорь устраивается на диване. Приходится вставать, придавать себе очень болезненный вид – что не сложно с учётом того, сколько Гром спал за последний месяц – и тащиться открывать дверь. Федор Иванович первым делом просит дыхнуть. Игорь морщится, но, пропустив в коридор, приказ начальства выполняет. — Правда заболел что ли? – спрашивает Прокопенко после проверки. — Меня уже месяц как воротит от водки, не пью я, – обиженно отвечает Игорь. — Просто приболел немного, послезавтра выйду. — Есть хоть, чем лечиться? – в голосе наставника звучит неподдельная забота. — Справляюсь,– уклончиво отвечает Гром. —Кипяточку заварить? Федор Иванович жестом заправского фокусника достает из портфеля упаковку чая и даже что-то съедобное сверху. У Игоря внезапно ком к горлу подкатывает, что аж тошно становится. Надо же, обо всех подумал, даже о мертвых, но вот про Федора Ивановича голова сообразить не смогла. Весь вечер Игорь сидит притихший, словно опустили его в воду и хорошенько там искупали, а голову поднимать и дать глотнуть воздуха никто не догадался. Отвечает односложно, хотя и старается быть участливым. Ровно до того момента, пока Прокопенко, как будто мимоходом, не спрашивает про Разумовского. — Тебя-то этот Чумной доктор не искал? – спрашивает спокойно, но в лицо не смотрит, остатки чая в чашке ложкой помешивает. — А что, искал кого-то? – тут же напрягается Игорь. — Да нет, сбежал – и след пропал совсем. Мотоцикл-то вернул тебе, вот я и подумал, может, пересекались? — Нет, я его в арке напротив дома нашел, – врёт Игорь. — Сер… –еле обрывает себя, чтобы не назвать привычно, по имени. — Разумовского там не было уже. Прокопенко кивает. Поднимает голову, смотрит внимательно, цепко, явно прощупывает. Игорь старается сделать непринужденный вид, но чуйка подсказывает – прокололся ты, Игорь, ой, прокололся… — Игорь, – серьезно говорит Федор Иванович, смотря прямо в глаза. — Глупости не твори только. Все понимаю, ты разбит горем, Юльки с Димой нет, виновного не посадили… Но ты-то вроде с головой в ладах. Игорь усмехается. В ладах он с головой, конечно. Жаль расстраивать Прокопенко, но кукушка у майора все же потекла, и потекла настолько сильно, что лучше и не представлять последствий – самому страшно становится. — Все будет в порядке, – отвечает Гром спокойно. — Справлюсь, не маленький уже. Федор Иванович вздыхает – глубоко, показательно, но не спорит. Мол, разбирайся сам, только не твори ничего такого, чтоб отмазывать потом надо было. На выходе уже Прокопенко говорит: — Рад, что ты вернулся из своих запойных приключений. Смотрю на тебя – почти себя прежнего напоминаешь. Игорь кривит губы в подобии улыбки. Себя ли? Прежнего ли? Но соглашается, кивает. Кисло улыбается на прощание. И выдыхает, когда Федор Иванович исчезает из поля зрения. К Серёже Гром возвращается в самом отвратительном расположении духа, в каком только можно представить. Разумовский слышит, как гудит мотоцикл, слышит шаги, но Игорь не заходит – закуривает рядом с окном, дым тянет в комнату сизым туманом. Это странно, потому что Сергей спокойно относится к привычке Грома, и не запрещал курить внутри сторожки. На улице уже ночь, темно, даже страшно, но Сережа в какой-то момент – где-то на второй громовской сигарете – собирает всю свою смелость и выходит на улицу. Обычно ночью он старается этого не делать – обстановка вокруг не сказать, что располагает к приятному времяпрепровождению за стенами безопасной сторожки, но сейчас чувство, что он просто обязан оказаться рядом с Громом, оказывается сильнее кошмаров. Дверь открывается с противным, гулким скрипом, но Игорь даже не вздрагивает, настолько сильно и глубоко погружен в свои мысли. Сережа мнется рядом, ежится, оглядывает кладбище напряженным взглядом. А после дёргает Грома за рукав кожанки, привлекая внимание. Выдерживает тяжелый, мрачный взгляд, брошенный из-под козырька кепки. И, выдохнув, тихо говорит: — Надо поскорее с этим заканчивать. Гром смотрит на него какое-то время – недолго, на самом деле, но взгляд внезапно проясняется, тяжесть рассасывается и уходит, растворяясь в воздухе дымом от сигареты. — Да, надо. И Сережа почти уверен, что они друг друга поняли настолько правильно, насколько это вообще возможно. Последний этап плана проходит исключительно под руководством Разумовского, Игорь лишних вопросов не задает. Что Сережа сказал – то и делает, не пререкается, не спорит, не пытается что-то доказать или изменить. Надо – значит, надо, только точно объясняй, что необходимо. Про то, совместным ли будет побег, они не говорят. Только дом Разумовский присматривает так, чтобы было комфортно жить вдвоем. И умельцам по поддельным паспортам, которых Гром вытягивает откуда-то из недр системы, заказывает два паспорта. Игорь все это знает, сам же помогает с домом и забирает паспорта, но ни слова против не вставляет. И не спрашивает. Разумовского эта покорность, хоть и напрягает – где вы видели послушного Грома, который точно выполняет все, что ему сказали? – но тешит себя надеждой, что не встревает майор просто потому, что полностью поддерживает действия Сережи. Разумовский старается все сделать сам настолько, насколько вообще может. Не хочет светить именем Грома, чтобы не спалить случайно, не создать майору новых проблем взамен уже существующим. Оберегает, как может, в таком вот извращенном смысле, и даже скрывать этого не думает. — Я не хочу тебя подставлять в том случае, если что-то пойдет не так, – говорит спокойно Игорю. Тот нехотя соглашается, не привык все же прятаться за спинами других людей. Но Сережа непреклонен, и в этом есть своеобразная логика – уж лучше пусть Гром останется чист, если вдруг передумает в последний момент, чем вляпается по самую свою кепку в это болото так, что не вытащить. Задушевных бесед они все еще не ведут, хотя атмосфера между ними явно сгладилась, потеряла прежний накал и колющее непонимание, что и как делать. Словно в какой-то момент щелкнул рубильник, и все. Отпустило. Возвращается и неловкая, грубоватая забота, и правильность происходящего, и покалывающая кончики пальцев привязанность – еще нельзя прикоснуться, но ощущение уже возникает, нужен только подходящий момент. Разумовский готов ждать столько, сколько понадобится, потому что уже не важно, когда, главное лишь то, что случится. Сергей знает, что происходит, он видит это в спокойной улыбке, отложенной в сторону пачке сигарет или во внезапном ответе на очередную ничего не значащую смс – приблизился все же, хотя и не старался для этого особо, и в этом есть свое очарование. Гром не сказать, что расслабляется, но все же старается привыкнуть. Ко всему, и в том числе к тому, что должно будет случиться, потому что время подходит, план готов полностью, и поддельные паспорта лежат на столе. Билеты Сережа тоже бронирует – бронь на двоих, но на всякий случай предупреждает, что не настаивает, и что просто страхуется на тот случай, если Гром решит все бросить и поехать с ним. Не настаивает, нет, не заставляет, но и надежду на лучший исход во взгляде не прячет, и это ломает волю Грома сильнее, чем можно было бы уговорами или убеждениями. Игорь не знает, как это работает – чужой взгляд проникает в душу и хозяйничает так, как заблагорассудится. И вот уже призраки в отражении не упрекают, и сделка с совестью заключается – все правильно, все в порядке, сволочь получит по заслугам, только и всего. Игорь и сам не замечает, что смирился с происходящим, просто просыпается утром с принятием. Подозревает, конечно, тонкие манипуляции, хирургическое вмешательство в собственную душу от того, кто привык договариваться даже со своим безумием, но у Сережи, да даже у Птицы, поразительно чистые руки. Сам, Игорь, ты все решения принимал сам, мы-то тут каким боком? Не заставлял никто, теперь получай последствия. Не самые неприятные, стоит сказать. Есть и есть, противиться уже поздно, привязанность свила прочную веревку на шее – да так и повисла. Не душит, не убивает, просто есть, и делай с ней, что заблагорассудится. И когда приходит смс с текстом «Удачи сегодня!» – Гром не удивляется, не пугается и даже не напрягается. Сегодня – значит, сегодня, они все рассчитали верно, время подобрано идеально, а сам план сидит в подкорке, каждая его секунда. И когда тащит опоенного бандита на мотоцикл, пока устраивает его усыпленную тушку за своей спиной, натягивает на него шлем – не испытывает угрызений совести. Когда приезжает к Сереже, Грома беспокоит только то, что тот выскочил помогать чуть ли не с босыми ногами и в одних штанах со старой, растянутой футболкой. Показывается Птица – глаза вспыхивают переливающимся озорством золотом, - и Игорь спокойно вручает тому еле живого мудака, из-за которого Димка и Юлька сейчас призраками за спиной Разумовского маячат. Улыбаются, правда, тускнеют, лунный свет проходит сквозь них все очевиднее. И у Грома внутри что-то тоже тускнеет, стирается, уже не скребется под ребрами, не выворачивает болью наизнанку. Сережа выходит минут через пять, Гром успевает выкурить одну сигарету. В руках Разумовского – канистра с бензином и коробок спичек. Здоровые, которые для камина, чтобы точно все сгорело к чертям собачьим. Навсегда, уже точно навсегда, и стена, отделяющая от прошлого, высится надежным щитом. Сережа деловито поливает все, до чего может дотянуться – только что песню под нос не насвистывает от удовольствия. Когда заканчивает, подходит к Грому, коробок спичек протягивает. —Ты сам должен, – говорит серьезно Птица. — Без вариантов, Игорь, иначе не отпустит никогда. Игорь понимает. Берет в руки коробок, вертит, смотрит то на него, то на Разумовского. Тот стоит рядом, крутит в руках старый телефон кнопочный. Они договорились, что позвонят пожарным, как только начнет гореть, все равно то место не так просто найти, а до Пулково отсюда доехать можно очень быстро, Гром сам лично выстроил маршрут. Вдох. Выдох. Из дома доносится мат, крик, обещание баснословных богатств. Игорь ловит себя на мысли, что все они, все эти люди, которых сжигал Сережа, кричат перед своим концом одинаковые вещи. Словно и правда считают, что это сработает. — Игорь, – уже Сережа, тянется, осторожно касается пальцами руки, в которой зажаты спички. — Игорь, послушай. Ты не обязан. Не сможешь – скажи мне, я сделаю все сам, а после этого мы разбежимся в разные стороны. Но если решишься, то мы просто уйдем, и к черту все это. Начнем другую жизнь далеко отсюда, лучше, чем есть сейчас. Что важно? Игорь знает ответ слишком хорошо. Призраки почти растворились в воздухе, и боль Игоря отступает вместе с ними. Будет то, что будет, но теперь будет правильно. У медали нет другой стороны, все, что есть – на этой, где Разумовский, крутящий в руках телефон и готовый набрать номер пожарных. На той, где он сам, не отводя взгляда от Сережи, медленно достает спичку из коробка.Чиркает об твердый бок – запах серы щекочет ноздри, вспышка пламени обжигает щеку. Одно движение — и пары бензина вспыхивают огненным цветком, который поглощает собой все: Димины рисунки, Юлькины заметки, старый ноутбук, планы, карты, раскладушку, торшер… Хорошо горит. Правильно. Сережа только улыбается. Быстро отстукивает по клавишам номер мчсников, сообщает в трубку с плохо скрываемым смехом: «Ребята, вам тут прощальный подарок от Чумного Доктора!» Тут же сбрасывает, смеется, глаза сияют золотом и пламенем. Жар лижет лицо верным псом, крики постепенно затихают, воздух наполняется запахом паленых волос и кожи. — Идем? – Сережа тянет за рукав куртки в сторону мотоцикла. Игорь кивает, провожает костер взглядом в последний раз. На пепелище так хорошо возводить что-то новое, не так ли?