Волшебное слово

Вера, Надежда и почему-то Анюта. Три юные девы грели его тело ровно сорок дней. На роковой-сороковой отпустили навстречу солнцу, а сами остались под водой лить безмолвные слезы по безвинной душе. Денис выбросился на берег как дурная косатка, смял в пальцах илистый песок, жадно глотнул терпкого августовского дыма — в деревне вовсю жгли костры, и закашлялся, выхаркивая тину из лёгких. В рогознике послышался тихий всплеск. По откосу песчаной косы зашуршали шаги. — Дениска? — позвал знакомый голос, — Господи, неужели ты! Живой? А мы уже надежду потеряли… Денис утерся холодной ладонью, поднял голову и разглядел запоздало, как к нему, спотыкаясь, съезжает по склону Макс, путаясь в своих длинных конечностях и загребая кедами песок. — Ты что же это, что… холодный какой… Дай, хоть руки разотру, согрею. И вот ещё, на, надень мою толстовку. Окоченел совсем, дурища. Давай, кутайся. Легче? Денис медленно моргнул — как ящерица двумя глазами по очереди — и заторможено кивнул. Тело все еще ощущалось не своим, скованным холодом по рукам и ногам. Денис ощупью нашёл обжигающе-горячую руку Максима и несильно сжал. Кольцов изменился в лице, потянулся к нему дрожащими ладонями и принялся беспорядочно целовать в мокрые пропахшие тиной волосы. — Живой, Денчик, живой ты. Совсем живой, мой хороший. Денис не стал с ним спорить. ... — А скажи мне, Максюш… ты что за меня Хозяину отдал? — В смысле отдал, Деньк, какому такому хозяину? И глаза честные-честные аж противно. Сразу стало понятно, что не врет Кольцов, не притворяется. И от того ещё поганее стало, горестнее. Денис повернулся на живот, сжал в пальцах угол подушки, закусил край наволочки зубами. Завыл бы, если бы не Макс, в голос бы завыл от осознания. Максим придвинулся к нему ничего не замечая, стал целовать плечи, шею под волосами, вздыбленные даже в расслабленности гребни рёбер, острые и до трепетности тонкие крылья лопаток. И так сладко губами вёл, так тепло, что Денису почудилось: согревается его кожа по капельке. Словно жизнь в тело возвращается осторожно. Но стоило засунуть руку под подушку — под пальцы холодным пёсьим носом толкнулся нож. Гладкая костяная рукоять и стальной сердечник. И сразу стало понятно: почудилось. От себя не убежишь как ни старайся; либо до заката в чужое, трепещущее жаром сердце, либо камнем на дно обратно в омут. В омут было страшно, но страшнее было все же исполнить условия сделки. Денис сжал рукоять в ладони и беззвучно всхлипнул; губы Максима как раз ласкали его за ухом, хрипло шептали какой он славный, красивый, желанный, горячий и узкий. Только это были всё не те слова. Неправильные, ненастоящие, неистинные. Эти Дениса спасти не могли, а тех, что способны были, Максим никогда бы не произнёс самовольно. Титов знал это и все равно надеялся, дурак. Часы подсекали время, сквозь вечер утекали минуты. Максим давно уснул, забывшись спокойным сном подле, продолжая крепко сжимать так и не отогревшиеся Денисовы пальцы в своей широкой ладони. Титов кожей чувствовал, как приближается полночь. Нож в руке нагревался и будто вибрировал. Без пятнадцати двенадцать Денис осторожно выскользнул из теплых максовых объятий, поднялся на ноги, и, не одеваясь, вышел на улицу. Тонкий как младенцев ноготок серп луны освещал ему дорожку к колодцу. Денис подошёл неспешно, по щиколотку утопая в траве, заглянул за журавль, пытаясь различить свое отражение в тёмной глади далёкой воды, но сумел рассмотреть лишь лунный серпик и клочок одинокого облака, плывущего по небу. Облако было выше и дальше, но светилось в темном чреве колодца отчетливо и ярко, Денис был ближе, но быть может его и не существовало более на этом свете. Приподнявшись на мысках, Титов перегнулся через край, вскинул вперёд руку с ножом и один за одним разжал скованные судорогой ужаса пальцы. С тихим всплеском тёмная вода сомкнулась над его единственным спасением, над шансом выжить. Денис запрокинул голову, улыбнулся луне как подруге, опустился в густую чернильную осоку и свернулся клубком будто слабый новорождённый котенок под материнским боком. Подышал на ладони в тщетной попытке согреться. Закрыл глаза. Таким его и нашли на утро: тихим, улыбающимся и абсолютно безвозвратно утерянным — мёртвым. Захлебнулся речной водицей до глотки.