Блять, пельмени!

Сережа не понимает, в какой момент это дурацкое чувство вины пробило его насквозь. Возможно это случилось, когда он только вышел из кабинета, а возможно только сейчас. Он сидит на кухне в полупустой общаге, над ним лампы мигающие с интервалом в пять секунд (лишь бы не думать о том, что случилось, студент и это успел посчитать). Глаза слипаются со скоростью света, а на общественной плите в потрепанной жизнью синей кастрюльке варятся пельмени. На столе книжка-учебник по нелюбимому предмету. Все настолько по-дурацки, что хочется плакать. Утром Разумовский был в полном расположении духа, надеясь на везение в сегодняшнем экзамене. Даже голову не мыл, чтоб не сглазить. А его препод (вспомнить бы еще его имя) просто не узнал его! Возмутительно, боже! Сережа оправдывался, мол «я волосы недавно перекрасил, поэтому вы меня не узнали», но эти гениальные манипуляции не увенчались успехом, и его отправили вместе с неудом на пересдачу. Глубокого смысла он в этом неуде не увидел, но, тем не менее, покорно вышел из аудитории. А то еще на пересдаче завалят. Больно надо! — Сереж, у тебя пельмени всплыли, щас выкипят, — слышится голос откуда-то сзади. Разумовский не обращает внимания, во-первых, потому что голос был тихим, и он едва расслышал фразу, во-вторых, потому, что это был человек, которого Сережа не хотел разочаровать больше всего. И второе было намного важнее первого. — Сереж… — Олег прикасается к плечу друга и слегка сжимает руку, пытаясь вывести Сережу из транса. А тот жмурится от тепла, исходящего от этого, вроде бы, незначительного прикосновения, и понимает, что за все два часа, что он прибывает на общажной кухне, до невозможности продрог. И рука друга выводит Разумовского из глубоких мыслей об уничтожении этого старого препода во благо Олега Волкова. — А? — Сережа, повернув голову назад, упирается взглядом в предплечье Олега, смотрит на три родинки, образующие треугольник, видит в этом маленькое созвездие и, сглатывая, поднимает взгляд. — Ну, как? Сдал? — Олег отходит от Сережи, берет стул, переворачивает его на сто восемьдесят градусов и садится, оперевшись локтями о спинку. — Надеюсь, хоть четверка есть, а то что? Зря готовились что ли, — Волков ради разряжения обстановки искренне улыбается, а Разумовский все еще пожирает взглядом такой прекрасный общажный линолеум, ибо стыдно и неловко. — Сереж, че молчишь? Прикалываешься что ли? — а Сережа-то и вправду, видимо, прикалывается над другом, который на филфаке отсиживается. А ему, Разумовскому, на факультете лингвистики нахер вся это философия сверхчеловека не нужна. — Не…сдал… — в глазах стоят слезы, парень не хочет расстраивать своего единственного близкого человека, который тратил свое драгоценное время на помощь такому дурацкому, нелепому Сереже. Они сидят в тишине напротив друг друга примерно полминуты. Первый нарушает неловкое молчание Сережа, заходясь в нелепых оправданиях: — Олеж, я это… ты же знаешь, — я выучил больше половины билетов, но это все препод…. Да! Это препод во всем виноват! Он меня просто не узнал, Олеж, понимаешь! Я ему сказал, что волосы недавно покрасил, а он все равно не допустил, сказал на пересдачу идти, представляешь! Я ни в чем не виноват, Олеж, — у Разумовского глаза бегают: смотрят куда угодно, но только не на Волкова; руки, сжатые в кулаки в попытке унять дрожь пальцев, не справляются со своей работой. — Не виноват ведь… — Сережа, сколько раз за полгода ты был на лекциях, да и в принципе, на парах Виктора Ивановича? — в тоне Олега есть что-то агрессивное, резкое — такое, что Сережа совсем капельку пугается. — А так его Виктор Иванович зовут… — Разумовский пытается перевести все в шутку, наверное, это истерическое, но невооруженным глазом видно, что он и правда узнал что-то новое о преподавателе философии. Например, его имя. — Сережа, сколько раз ты был на парах? — Волков старается сбавить агрессию, переходя на полушепот. — Ну… три, может быть, четыре, — голос дрожит так, что парень прокашливается, все еще отводя взгляд куда-то в сторону. — Блин, Сереж… — по выражению лица Олега видно, что он собирается провести с Сережей продолжительную беседу о необходимости философии Ницше и Сартра в жизни каждого человека. Но Сережа, видимо, думает иначе. — Блять, пельмени! — Разумовский со скоростью света подскакивает со стула, старается хоть как-то перевести тему разговора, подбегает к уже жарящимся на остатках воды пельменям, начиная сдуру на них дуть. — Да отойди ты, боже, — Олег, выключив конфорку, ставит кастрюлю под воду. — Похоже, минус кастрюля, но зато пельмени не вареные, а жареные будут, — Волков поворачивается к Сереже, сложившему руки под грудью, и хлопает его по плечу. — Да, успокойся ты. Я не злюсь, просто немного расстроен из-за того, что ты редко посещал пары моего профиля, — он строит грустную мину и, чуть погодя, вытягивает руки вперед, ожидая примирительных объятий. Сережа, недолго думая, идет на встречу. Обхватывает руками торс Олега, крепко сжимая друга в кольцо: греется. Трется щекой о пиджак Волкова, думая о том, какая же дурацкая у него привычка: ходить на учебу в костюмах и только в костюмах. Он брат Ди Каприо что ли, как минимум? Нет, так не пойдет. Но тут Олег зарывается в волосы Сережи, одной рукой слегка тянет их на загривке, другой же заправляет растрепавшиеся рыжие пряди за ухо, и Разумовскому становится как-то все равно на костюмы, брата Ди Каприо и то, что он не сдал. Сереже нравится, как пахнет Олег и как он его обнимает. Остальное пока можно послать куда подальше.