Экспонат

      Если бы кто-нибудь сказал Громовой, что она добровольно будет бродить от картины к картине, да ещё и марафет наведет, чтоб на мазню эту полюбоваться, она плюнула бы в рожу извращенцу       Но сегодня, сейчас, она стоит при полном параде. Платье, каблуки, макияж... И этот день ваш, ага.       Нет, день этот не её. Как и выставка. От каблуков болят ноги, левая лямка лифчика так и норовит сползти, в глаз попала накрашенная ресница.       Да и не понимает она ничего в живописи, и понимать не хочет.       Всё чего хочет Громова — уйти.       Но уйти не может.       Она здесь не одна.       Она в компании умницы-разумницы Софьи Разумовской!       Остановившись перед очередным «шедевром», она тихонько, себе под нос, напевает:       — Водил меня Серёга на выставку Ван Гога...       Разумовская поворачивает голову. Хмурится:       — Это не Ван Гог. Это Кандинский.       — Кандинский, Гогинский, Мединский...Один хрен, — легкомысленно отмахивается Громова.       И тут же понимает свою ошибку.       Разумовская морщится.       Жалеет, умница-разумница, как пить дать жалеет, что пригласила её.       Громова тоже жалеет.       Зря она всё это затеяла.       Нужно было отказаться. Ещё тогда, при первой встрече, отказаться от чая и конфет. Но кто ж добровольно от сладкого откажется?       Забавно, но сейчас она не помнит ни названия конфет, ни их вкуса.       Помнит только серьезное лицо Разумовской и категоричное «нет» на вежливую просьбу предоставлять нужные полиции сведения.       Впрочем, резко отказала она не Громовой, а её не в меру грубому напарнику-дуболому Дятлову.       «Уважаемой Инге Константиновне» она предложила чай, вазу с конфетами и долго, пространно объясняла свой отказ, виновато улыбаясь.       — Я обещала людям безопасность, гарантировала её, вы же понимаете?       О, да, кому как не Громовой знать, что такое держать слово.       Она поняла и даже прониклась уважением. Настолько, что оставила свой телефон. На всякий случай.       Случай наступил аккурат через две недели. Разумовская пришла домой вечером, а в квартире погром.       Громова, услышав бессвязное бормотание и всхлипы, сорвалась на другой конец города. Приехала, отпоила пострадавшую чаем, помогла убраться и пообещала найти тех, кто это устроил.       И нашла.       В собственном же участке.       Дятлов даже отпираться не стал. Ну да, есть у него ребята, ну да попросил, ну да а чо эта сучка ерепенится-то, самая умная что ли...       Нос она, конечно, ему расквасила, душу отвела, но ничего больше сделать не смогла.       Разумовская позвонила спустя неделю и сказала, что хочет отблагодарить.       Кто же знал, что она выберет выставку?       Впрочем, даже если бы это был бар... всё равно нужно было отказываться.       Потому что нет у них ничего общего.       Громова — почти двухметровая шпала с комплекцией бегемота, грацией слона и манерами уличной торговки, а Разумовская — хрупкая и гениальная. Разумовская — богиня и пару ей искать нужно среди небожителей, а не жалких смертных.       И напевать бы стоило не «экспонат», а «не пару».       И Громова напевает:       — Как ты не крути, но мы не пара, не пара, вот такая вот у нас запара, запа...       — Вам совсем не нравится?       Разумовская резко поворачивает голову, смотрит серьезно и строго.       «Эта мазня — нет, а вы — да» — так нужно бы ответить, но Громова, смелая майор Громова, теряется. Перед бугаём Дятловым не спасовала, а тут — пасует.       Лепечет в ответ:       — Мне Айвазовский нравится.       — Правда? — синие глаза Разумовской становятся ещё синее, лицо озаряет робкая улыбка. — Тогда мы могли бы схо...       — Нет, — вздохнув, прерывает её Громова. — Извините, Софья Александровна, я сейчас соврала. Вся эта... живопись не по мне. Я же ментяра позорный, моё дело всякую шваль по подворотням гонять, а не рассуждать о высоком.       — Но... как же? — Разумовская смотрит на неё не то обиженно, не то оскорбленно, и Громова уже жалеет о том, что сказала.       Тонкие пальцы нервно открывают и закрывают черный клатч, мнут в руках:       — Как же... я думала... что вы... хотела, чтобы вам понравилось... дура, я ведь даже не спросила, что вам интересно. Думала, что раз мне и... — Разумовская бессвязно бормочет, глядя себе под ноги, волосы почти закрывают её лицо.       «Ну что Громова, довольна? Правильно тебе говорят, что ты невозможна. Ты даже богиню способна расстроить!»       — Софья Александровна, только не плачьте! Я когда женские слезы вижу, мне сразу хочется набить морду обидчику, тут выходит, что обидчик я сама... себя бить как-то не с руки, такой вот каламбур. Заплачете, и я пойду биться башкой о стену...       — Не надо, — Разумовская поднимает голову, повторяет: — Не надо. Лучше давайте пойдем отсюда, раз вам не нравится.       — Но вам-то нравится... Ведь нравится?       Разумовская оглядывается и неуверенно кивает.       — Ну вот. И зачем тогда уходить? К тому же, мне... интересно. Просто я чувствую себя неловко. Все тут ходят с умными рож... лицами, все что-то видят, а я ни х... черта не вижу. Но мне интересно.       Громова врет. Нагло и безбожно.       На самом деле ни капли не интересно. Мазня эта ей сто лет в обед не нужна.       Сказать правду — значит потерять возможность быть рядом с ней, дышать одним воздухом, слушать тихий голос. И смотреть, смотреть, смотреть.       Если бы только у Громовой был талант художника, если бы! Она бы рисовала только её, только Разумовскую и больше никого.       Рисовала бы как она хмурится, как задумчиво накручивает прядь на палец, как робко улыбается. Вот как сейчас.       — Не страшно. Вы знаете, я тоже не сразу поняла, ну а потом сделалась заядлой любительницей Кандинского. Если хотите, я могу вам рассказать то, что успела понять. Хотите?       Хочет ли Громова?       Вникать в мир искусства — не особенно, а вот провести время с Разумовской — да.       А раз так, держись абстракция, идёт майор Громова!