Трикветр

Triquetrum (лат.) — треугольник, использовалось для обозначения различных треугольных форм. Сегодня используется исключительно для обозначения гораздо более сложной фигуры, образованной пересечением трёх символов Vesica piscis (фигура, образованная пересечением двух кругов с одинаковым радиусом, наложенных так, что окружность одного находится в центре другого), часто с добавлением окружности внутри или снаружи фигуры.

Сегодня один из тех дней, когда Джинни ждет сову. Каждый раз она надеется, что та не прилетит, и каждый раз обманывается в своих ожиданиях. Сова самая обыкновенная, таких полно в любом почтовом отделении, но Джинни сразу узнаёт ее среди прочих. В записке указано только время — девять вечера. Иногда бывает десять, однажды это была полночь. В ответ Джинни выдергивает длинный рыжий волос на макушке — там не так больно, вкладывает в конверт и отправляет с совой обратно. Адресат ждет ответа в том же почтовом отделении. Он очень осторожен, и ему не нужно, чтобы Джинни застали, когда она пишет на конверте его имя и адрес. «Почтовое отделение № … До востребования». И сова улетает. Без пяти девять Джинни открывает камин для гостей. И уходит. В течение часа ей не следует никому показываться на глаза. Она запирается в чулане, глупо улыбаясь ироничности ситуации. Но позже выходит. Она выходит всякий раз, после того, как в самый первый просидела в чулане весь долгий час, а затем сразу бросилась к зеркалу: ей казалось, за час прожита сотня лет. Но ничего страшного в зеркале не отразилось. И молодость, и красота, и улыбка остались при ней, только глаза горели беспокойным огнем, словно в финале квиддичного матча. Но она поняла, что больше не вынесет подобного, и попросила у Джорджа Удлинитель ушей. Джордж дал, даже не спросив, зачем. После войны он вообще растерял половину своего любопытства. В следующий раз она выбралась из чулана, прокралась в коридор, ведущий к спальне и, спрятавшись за углом, использовала Удлинитель по назначению. Позже она поняла, что может хоть разлечься под дверью — двое в спальне все равно не оторвутся своего занятия. С тех пор она приходит каждый раз: садится на комод, подтягивает колени к подбородку и слушает стоны, короткие фразы, приглушенные вскрики. На глазах вскипают злые слезы, и порой становится невыносимо жалко себя. Иногда хочется убить обоих, а иногда — рассказать эту чертову историю во всеуслышание, и будь что будет. Для нее это станет выходом, поскольку хуже все равно некуда. Останавливает только жалость к Гарри и к отцу. Поэтому Джинни приходит и слушает. Она уже не горбится, не вздыхает горестно. Ее плечи и затылок упираются в стену, ноги свободно раскинуты, а ладони лежат на бедрах. В спальне ахают, вздыхают, причмокивают — и Джинни тоже тихонько вздыхает и легко ведет пальцами по бедрам к паху, поглаживает себя через одежду, нажимает, чувствуя, как горячо там, под юбкой и бельем. Щеки тоже горят. Джинни неслышно соскакивает с комода и бежит в свой чулан. В следующий раз ее пальцы оказываются под юбкой, и она долго трет скользкие жаркие складки плоти, засовывает два пальца внутрь, но их явно недостаточно. Жалость к себе мешается с неудовлетворенным желанием, и вечером в спальне она пытается повторить произошедшее днем: раздевает Гарри, с неуместной улыбкой склоняется над ним, облизывает головку члена и берет его в рот так глубоко, как может. Гарри не возражает, он даже довольно постанывает, но это так не похоже на то, что она слышала: сбивчивое дыхание, вскрик на выдохе, отрывистые «да… еще…» Тем не менее Джинни доводит дело до конца и вскоре лежит под Гарри, получая больше, чем пальцы, — и все же недостаточно. В очередной раз выбравшись из чулана, она по пути трансфигурирует статуэтку за победу в чемпионате Великобритании-2002 в неприличных размеров дилдо. Этого точно должно хватить. И, действительно, хватает с лихвой. Когда стоны за дверью достигают пика, она вгоняет в себя игрушку с такой силой, что становится больно — но вместе с тем хорошо. Никто из двоих в спальне не может дать такого, думает она, это только ее момент, только ее оргазм, только ее боль. В следующий раз она сделает дилдо побольше. А когда-нибудь, думает она, найдется другой выход.

* * *

Каждый раз, когда Драко пишет записку с указанием времени, ему страшно и сладко одновременно. Он постоянно боится, что Уизли вот-вот сорвется с крючка. Когда он нашел в архиве старое дело, вчистую запоротое ее отцом, у него екнуло сердце в предвкушении. Уизли-старший пожалел подростка, опробовавшего на маггле Вингардиум Левиоса, — любой гриффиндорец понял бы его мотивы. Но он подчистил свидетельские показания, а это уже грозило серьезными неприятностями по службе. Мало того, Бруствер был в курсе дела — его подпись стояла на последней странице, под приказом о списании дела в архив за недоказанностью, а ведь он, с его опытом, не мог не заметить подделки. Однако и это могли счесть не стоящей внимания мелочью — но подростка звали Бартемиус Крауч. Драко понимал, что при правильной подаче это, по сути, незначительное дело может стать бомбой, способной серьезно подорвать репутацию нового министра магии. Далеко не все были им довольны, и умелый репортер вроде Скитер мог бы сильно насолить министру, попади к ней такой материал. Но Драко не обратился к журналистам. Он сел за стол и написал длинное письмо жене Гарри Поттера, подробно изложив ситуацию и возможные последствия и привычно написав на конверте фамилию Уизли, которую пришлось вымарывать. Он просил немного — всего лишь один час в месяц, с обещанием, что Гарри ничего не узнает. Драко никогда так не нервничал, как в тот день, когда ждал ответа и был готов ко всему: к провалу плана, к визиту взбешенного Поттера, к аресту за шантаж. Но он все рассчитал правильно: даже если Уизли было плевать на министра, отца она любила. И вовсе не хотела, чтобы вся Англия говорила, что он скрыл проступок будущего Пожирателя из страха перед его отцом. А уж видеть, как отец мучается от сознания того, что подставил министра… Благодаря долгим наблюдениям за Гарри Драко хорошо знал особенности гриффиндорского мышления. Впервые получив Гарри в свое распоряжение, он боится к нему прикоснуться или сказать что-то не так, поэтому улыбается уизлевскими губами и не в ту сторону тянет ремень. И только ощутив губами и языком твердость члена Гарри, понимает, что надо торопиться, срочно пользоваться тем, что досталось нечестно и ненадолго. Забыв про мешающие сиськи и непривычную пустоту между ног, он берет член в рот так глубоко, как только может, поперхнувшись, выпускает и кашляет. Припомнив технику Панси — шестой курс, как давно это было! — он втягивает губами головку, облизывает, берет немного глубже, потом еще немного и еще… И только когда Гарри где-то наверху шумно выдыхает, Драко понимает, что все получилось. И как только это доходит до него, опасения облажаться исчезают. Он сосет, облизывает, причмокивает и тащится от осознания того, что это член Гарри, и стоны — тоже Гарри, что это Гарри запускает руки в его волосы и выдыхает так, что Драко немедленно хочется отсосать ему еще раз. А потом Гарри целует его — уизлевские — губы, и Драко оказывается в секунде от того, чтобы все ему рассказать, и будь что будет. Так случается его первый минет. И больше всего Драко боится, чтобы Уизли чего-нибудь не выкинула, не передумала и не отказалась от договора. Но совы прилетают без задержки, и Драко постепенно успокаивается и привыкает к ежемесячным визитам, словно к дозе экстазелья. Он уже ни о чем не задумывается. Он счастлив.

* * *

Гарри недолго ломал голову над странно знакомой усмешкой, что появлялась у Джинни в определенные дни. Теперь он ждет, когда той надоест ему врать, и тогда они вместе что-нибудь придумают. Он знает, что Джинни не пошла бы на обман без серьезной причины. Он готов сам подтолкнуть ее к решительному шагу. Но когда он в те самые дни, прищурив глаза, представляет вместо рыжих прядей короткие светлые волосы, и не карие, а серые глаза, ощущения обостряются, как если бы солнце вспыхнуло на конце палочки вместо Люмоса. И он говорит себе — в следующий раз. За месяц столько всего может произойти. Пусть все решится само собой, думает Гарри, нажимая на рыжеволосый малфоевский затылок и толкаясь в податливый рот, пусть в кои-то веки все случится без его участия. В глубине души он надеется, что терпения Джинни хватит еще надолго.