Границы гармонии мира

Жаркий июль дышал в окно медвяной кашкой и тяжелыми, душными бальзаминами. Альбус склонился над книгой. С десяток других фолиантов, небрежно раскрытых или заложенных широкими цветными закладками, громоздилось вокруг. Альбус хотел читать, но взгляд скользил по странице, выхватывая отдельные слова, не складывающиеся в целое. Отвлекал Гриндевальд за спиной: Альбус не знал, чем тот занят, и это незнание словно парализовало ум. — Ты остановился. — Гриндевальд, видимо, заметил, как давно не переворачивалась страница. — Что-то непонятно? Он подошел, наклонился со спины, глядя в книгу. Длинные, ничем не скрепленные волосы упали на плечо Альбуса, коснулись щеки. Стало труднее дышать. — Все нормально, — сказал он, глядя на белые пальцы, прижавшие страницу: загар Гриндевальда не брал. — Я просто задумался. — О чем? — Гриндевальд повернулся к нему. Теперь их лица разделял лишь тонкий слой нагретого воздуха, и Альбус решился. Он потянулся к приятелю и поцеловал, не размыкая губ, просто прижимаясь ими и вкладывая в это несложное действие всю накопленную летними днями страсть, до сей поры выливавшуюся в спорах и торопливых строках писем. — Вот как, — насмешливо и слегка изумленно произнес Гриндевальд, когда Альбус отстранился. — Английские джентльмены, оказывается, не столь уж чопорны. Не буду упускать шанс… Склонившись, он вовлек Альбуса в новый поцелуй, далеко не столь целомудренный. Его тонкие губы были куда более искушенными в этом искусстве, чем можно было представить, глядя на них. Альбусу поцелуй показался откровением — не меньшим, чем идеи и мысли друга. Не будучи уверен, что поступает правильно, он положил руку на шею, поверх золотых волос, — и оказался выдернут из кресла. Губы Гриндевальда не отпускали его рот, руки добрались до пуговиц рубашки — расстегнутая по случаю жары жилетка уже валялась под ногами. Альбус стащил с носа страшно мешавшие очки. Горячая, летняя кровь стучала в висках, в кончиках пальцев и безудержно стремилась вниз, туда, где тонкая ткань брюк и без того натянулась. Вместо очертаний комнаты перед глазами плясали золотые пылинки — тысячи, миллионы золотых пылинок. Альбус застонал, когда губы Гриндевальда прижались к его освобожденной от плотного воротничка шее, а руки прошлись по плечам, стягивая рубашку заодно с подтяжками. Пятясь, он наткнулся на край старомодной козетки, поставленной тетушкой Батильдой в комнату племянника «для красоты», колени подогнулись. Гриндевальд толкнул его в грудь, придерживая за спину, уронил и сам навалился сверху, неожиданно тяжелый, жаркий. Острый локоть больно уперся Альбусу в бок. Он промолчал, подставляя шею, губы, грудь под едкие, как капли кислоты, поцелуи. Мелкие пуговки ширинки уже были расстегнуты, и только тонкая ткань оставалась сомнительной преградой между своей и чужой плотью. Рука Гриндевальда накрыла его естество, сжала, сдвинулась вниз, потом снова вверх. Мучительное и острое наслаждение застлало глаза, мешая видеть то, что казалось единственно важным сейчас, — лицо друга. Скрип кушетки под тяжестью двух тел, запах мыла из трав, которое Гриндевальд привез с собой из Германии, чистый вкус его кожи, ладонь под поясницей, губы, больно и сладко стиснувшие сосок, и жар, волнами накрывающий их с головой, — Альбус не успевал замечать, запоминать, чувствовать. Для него это было слишком много, слишком изобильно, слишком быстро, и он застонал от того, что не мог вместить в себя эти минуты, лучшие из всего, что было. Желание запомнить было так велико, что оказалось сильнее желания продолжить. С усилием Альбус отстранил Гриндевальда, упираясь ладонями в грудь, и наконец разглядел его: непривычно раскрасневшегося, сосредоточенного и недовольного. — Подожди. — Он боялся рассердить друга, но надеялся, что тот, как всегда, все поймет. — Не так быстро, не все… сразу. Гриндевальд нахмурился. Потом лоб разгладился, и он улыбнулся. — Конечно, — сказал он, выпрямляясь. — Как скажешь, Альбус. Я все понимаю. — Просто я так не могу, — Альбус тоже улыбнулся, садясь и неловко застегивая брюки. Было невыразимо приятно, что его поняли с полуслова, и очень неловко сидеть почти раздетым, с горящими от поцелуев губами. Вечер прошел за возней с Арианой, которая отказывалась от ужина, и привычной подспудной пикировкой с братом. Только ночью, оставшись один в постели, Альбус смог вернуться к произошедшему и воспроизвести каждое мгновение, разложить его на ощущения, словно солнечный свет в призме, извлечь все наслаждение, что обрушилось на него днем так неожиданно и сумбурно, что он не смог оценить и десятой его доли. Здесь, в ночной тиши, ничто не мешало прожить эти минуты так, как должно, разбавив их насыщенность, чтобы воссоздать тонкий вкус страсти, растянув их на часы, превратив в целую ночь любви. В мыслях Альбус даже забежал немного вперед, чтобы быть душевно готовым к тем любовным восторгам, что, несомненно, еще предстояли ему в долгие дни лета. Воображение рисовало ему полную гармонию сердец, разумов и тел — а также Геллерта, стоящего перед ним на коленях или ставящего на колени его, бесстыдные утренние ласки, когда разговор об управляющих обществом механизмах перемежается поцелуями и стонами, соитие как часть того огромного и невыразимого словами, что связывало их накрепко. Он уснул только под утро, доставив себе быстрое и неполное удовольствие, в предвкушении наступающего дня, к которому был теперь совершенно готов душевно. Гриндевальда он застал, как обычно, у окна, за большой книгой, и залюбовался — на правах не просто друга — пальцами, запутавшимися в золотых волосах. — Геллерт, — начал он. Он хотел многое сказать: как важно для него случившееся, как он благодарен за понимание и терпение и как прекрасен их союз, не нуждающийся в многословных объяснениях. Он собирался снова поцеловать Гриндевальда в конце этой пламенной речи и на сей раз с полным осознанием, а не в пылу страсти, завершить начатое; но тот не дал ему возможности договорить. — Я понимаю, — перебил он. — У вас, англичан, свои правила. Жаль, конечно, что для тебя физическая сторона отношений не столь привлекательна и даже нежелательна; но, с другой стороны, созвучность наших взглядов на мир куда важнее. А для получения физиологической разрядки я всегда могу кого-нибудь найти: в постели тождество идей — пустой звук, не так ли? Обычная снисходительная улыбка растянула его губы. Он весело подмигнул Альбусу и снова углубился в чтение.