Жар тел, жестокость душ

Даниэле хотелось верить, что у Альсины она — любимица; пока Бэла и Кассандра были заняты охотой на мерзкого мужлана, Даниэла составляла компанию леди Димитреску; мать была взвинчена и напряжена, постоянно курила и пила кровь, сидя перед зеркалом, а Даниэла нашла свое место на полу, подле нее, положив голову на колени женщины. Даниэла прижималась к матери, потиралась об бедро Альсины щекой и лбом, вдыхая запах ее тела, кожи, крови, которая текла по венам медленно и лениво, питая паразита, поддерживающего жизнь леди Димитреску; сердце билось медленно и лениво, пульс звучал не громче стука капель дождя по оконному стеклу. Даниэла забралась под бок женщины, обхватив обеими руками ее талию. Альсина, выдохнув бледный, как утренний туман, дым, опустила голову и с нежностью посмотрела на девушку. Даниэла улыбнулась окровавленными губами, блаженно зажмурилась, когда мать нежно погладила ее по щеке, провела пальцем по темному, перепачканному подсохшей кровью подбородку. — Ах, маленькая грязнуля, — проворковала Альсина, стряхивая пепел в пепельницу из черненого серебра. — Зачем же так пачкать красивое личико? Леди так себя не ведут, моя девочка, даже если было очень и очень вкусно. — Очень, мама, — Даниэла истово закивала и облизнулась, подтверждая свои слова, — всегда вкуснее, когда они сопротивляются. Леди Димитреску ласково рассмеялась, колыхнув дородной грудью. — Ты так кровожадна, моя прелесть, — пальцы женщины огладили бледное лицо Даниэлы, забрались под капюшон, перебирая рыжие волосы девушки, — вся в меня. — Ну, что ты, мама, — преданно выдохнула Даниэла, лаская ладонью колено Альсины, твердое, округлое, как мраморный выступ на камине. — С тобой никому из нас не сравниться. Альсина Димитреску захохотала, запрокинув голову, гулкое эхо ее смеха заметалось под потолком спальни, просторной, роскошно убранной, но с клубами пыли в углах и паутиной под потолком; под подоконником пряталось целое паучье гнездо. Крупный черный паук беспомощно трепыхался, перебирая всеми лапками, когда его доедали мухи Даниэлы; маленькие обжоры, для них этого было не достаточно, но девушка не любила пауков, этих мерзких ползучих тварей, таких же гадких, как и мужчины. — Моя Даниэла такая подлиза, — леди Димитреску отложила мундштук с тлеющей недокуренной сигаретой, отпила немного крови из хрустального бокала; девушка жадно потянулась за запахом крови, ненасытно приоткрыв губы. Комната наполнилась жужжанием мух, они кружили вокруг люстры с гроздьями запыленных кристаллов, путались в волосах Даниэлы, ползали по ее лицу и груди, перебирали лапками, сновали по шее Альсины. Даниэла прикрыла глаза, впитывая ощущения, которые ловила сотнями насекомых; кожа матери, цвета весеннего снега, подтаявшего, с осевшим на нем грязью и смогом, была прохладной, твердой и гладкой на ощупь, девушке хотелось коснуться ее ладонями, однако она не смела без позволения. Леди Димитреску гладила названую дочь по голове, с силой растирая и вплетаясь пальцами в ее волосы, отливавшие медью в свете свечей, Даниэла чувствовала ее улыбку и тепло, расходившееся по телу подобно кругам на воде, от прикосновений женщины. Девушка знала, что ее сестры ловили отголоски достававшегося ей наслаждения, точно так же, как и она сможет разделить удовольствие с Бэлой и Кассандрой, когда они вкусят крови Итана Уинтерса. Немного обидно, что они ушли на охоту без нее, но Даниэле так редко удавалось побыть с матерью вдвоем; Альсине были дороги все ее дочери, равно как и девушки были привязаны друг к другу, однако в такие моменты, когда они оставались вдвоем, Даниэла чувствовала себя особенной. В ее жизни не было никого важнее и дороже леди Димитреску, подарившей ей вторую жизнь. Альсина сделала Даниэлу лучше; кем она была до эксперимента? Простой служанкой, полуграмотной сиротой, слабой женщиной, которой повезло привлечь внимание леди Димитреску; она подарила Даниэле свое благословение, как когда-то Матерь Миранда одарила Альсину своей милостью. Даниэла была безразлична к Миранде, которая была матерью и божеством, но для нее — далеким и незнакомым, как звездная россыпь в ночном небе; Альсина Димитреску была для Даниэлы кровавой святыней, богиней боли, женщиной, ради которой стоило проливать кровь. И Даниэла проливала: чужую, естественно. Даниэла и ее сестры были готовы утопить всю деревню в крови, чтобы порадовать мать. — Моя девочка, — Альсина взяла лицо девушки в ладони; широкие полы шляпы отбрасывали тень на ее лицо, глаза женщины горели как пара лун в безоблачную ночь, губы, покрытые алой помадой, сложились в улыбку, и обнажившиеся зубы блеснули перламутром. Леди Димитреску была прекрасна и величественна, исполнена манерами и достоинствами, и Даниэлу влекло к ней, как ее мух — к теплу и темноте. Девушка задрожала, прикусив нижнюю губу; обе ее ладони лежали на ноге женщины, Даниэле было щекотно из-за роя насекомых под ее кожей. Мухи облепили девичье лицо, ползали, трепеща крылышками, заползали в узкие рукава платья Альсины, облюбовали черный шелковый цветок, украсили живым ожерельем ее шею; жалкие людишки боялись роя, кровожадные мухи кусались, норовили влезть в уши, нос или рот, и пока дезориентированная жертва отчаянно отмахивалась от насекомых, Даниэла подбиралась ближе и вгрызалась в шею. Взгляд девушки облизывал стройную крепкую шею Альсины, на которую не хватит клыков всех троих ведьм, однако именно она была для девушки самой желанной. Даниэла потянулась к матери, как побег травы — к солнцу, и леди Димитреску привлекла ее к своей груди, усадила на колени, баюкая, будто дитя; в комнате зазвенел счастливый смех Даниэлы. Мухи забрались под ее плащ, гул и жужжание стихли, и тишину спальни нарушали лишь стоны ветра за окном, треск дров в камине и негромкая музыка, льющаяся из медного рупора граммофона. Альсина изящно сорвала с головы шляпу и устроила ее на подставке возле зеркала в золоченой раме; черные локоны блестели от бриолина, жемчуг на фоне сероватой кожи казался кремовым, и Даниэла, расшалившись, поддела нить ожерелья, наматывая ее на пальцы. Она слегка потянула, сжимая горошины жемчуга в ладони, и восторженно распахнула глаза, когда леди Димитреску склонилась, поддаваясь руке своей названной дочери. Лицо женщины было так близко, что рыжая ведьма могла видеть свое отражение в ее глазах, хищных, словно у горной кошки; прежде, чем поцеловать Даниэлу, Альсина облизала ее лицо горячим, шершавым языком. — Мама, — пролепетала девушка, опустив дрожащие ресницы. Она вертела головой, пытаясь поймать губы леди Димитреску, чем смешила женщину, которая, намеренно дразня, покрывала щеки и лоб дочери быстрыми поцелуями, и Даниэла нетерпеливо захныкала, ерзая у нее на коленях. — Что такое? — Альсина выпрямила спину, нахмурившись. Ухватив девушку за плечи, леди Димитреску развернула ее, прижав спиной к своей груди, и перехватила руку Даниэлы за запястье, такое тонкое по сравнению с ее, хрупкое, будто фарфоровое, которое Альсина могла переломить двумя пальцами, как стебелек цветка. — Ты пытаешься шалить, моя милая? — язык леди Димитреску прошелся по ладони девушки, Даниэла застонала, срываясь на довольный смех, когда мать влажно облизнула ее пальцы. — Я не терплю непослушания, ты же знаешь. — Да, мама, — всхлипнула девушка, внезапно ощутив, что платье ей тесное, а колье — тяжелое, будто ярмо. — Ты же не хочешь, чтобы я расстроилась? И уж тем более — рассердилась? — ладони Альсины погладили Даниэлу по груди, опустились на живот и надавили, крепче прижав ее к названной матери. Девушка покачала головой. — Нет, мама. — Тогда веди себя примерно, моя радость, — широко расставив ноги, леди Димитреску усадила Даниэлу между своих коленей и спустила с ее плеч платье, обнажив девичью грудь; рыжая ведьма с трудом сдерживала счастливый смех, трепеща в ожидании ласк, устроила руки на коленях матери, будто на подлокотниках трона, и выгнулась, словно гибкий ивовый прутик, предлагая себя рукам Альсины. — Потрогай меня, мама, — попросила она, прерывисто дыша, — я так люблю твои руки, мне так нравится, когда ты меня касаешься. Боль, наслаждения, неважно — я приму от тебя все. — Какая послушная дочь, — усмехнулась леди Димитреску, и Даниэла захихикала, скаля зубы. — Да, мама, мы все послушные. Мы ведь тебя любим. Я так люблю тебя, — шептала девушка, задыхаясь от обуревавшего ее смеха; было щекотно, когда Альсина касалась ее кончиками ногтей, рыжая ведьма дрожала, представляя, что эти аккуратные ногти, которые мать иногда позволяла им подпиливать алмазной пилочкой, могут превратиться в лезвия, пять длинных изогнутых клинков, и пронзить ее тело. Будет больно, настолько, что Даниэла не сможет сдержаться и разлетится тучей оглушенных мух, однако не смертельно и по-своему так… притягательно. Девушка откинула голову на плечо матери, ликующе глядя на пальцы, скользящие по ее груди; Альсина касалась нежно и бережно: гладила тонкие ключицы, массировала чувствительное местечко под грудями и между них, пощипывала острые соски, крутила их между пальцами, словно бусинки, а Даниэле хотелось, чтобы мать ее ударила. Хлестнула ладонью сильно, до синяков, до отпечатка руки на коже, сжала так, чтобы в глазах потемнело, чтобы вскрыла ей грудную клетку, залив шелк своего платья ведьминой кровью, однако девушка не осмелилась бы о таком просить, несмотря на сушащее глотку желание. Мама лучше знала, что делать и как обращаться со своей рыжей дочерью, а долг Даниэлы — покорно это принимать. Когда леди Димитреску обняла ее под грудью и, урча, потерлась подбородком об ее плечо, девушка в дикой радости вскинула сжатые в коленях ноги, взмахнув черным истрепавшимся подолом. — Мама, пожалуйста, — взмолилась она своему идолу, — мне так хочется, хочется!.. Совсем немножко, мама, совсем чуть-чуть!.. — Только чуть-чуть? — скучающе обронила Альсина; объятия ее ослабли, женщина отстранилась, словно хотела отпустить дочь, но Даниэла порывисто схватила ее за руку, цепляясь подточенными ногтями за рукав платья. Леди Димитреску с раздраженным вздохом отбросила ладонь девушки с хищно изогнутыми пальцами, которые жадно загребали воздух, пока Даниэла исступленно металась у нее на коленях. — Прошу, прошу, пожалуйста… — Чего ты просишь, моя радость? — пальцы Альсины пощекотали девушку под подбородком. — Чего ты так хочешь? Скажи маме. — Хочу быть твоей единственной дочерью, — дерзко выпалила Даниэла и зашлась визгливым смехом, который захлебнулся, переходя в хрип, когда леди Димитреску схватила ее за шею. — Наглая девица, — упрекнула она, голодно сверкая взглядом, — как смеешь ты так говорить о своих сестрах? Думаешь, раз ты — моя девочка, то я откажусь от Кассандры и Бэлы? Альсина чуть сжала пальцы, устроив вторую ладонь на груди Даниэлы; бледное лицо матери, склонившееся над ней, казалось обращенной к девушке луной, черные точки зрачков купались в золотистом диком огне, а красные губы, кривящиеся в ухмылке, заставили ведьму сжать в кулаках ткань своего платья. Она любила этот жадный до крови опасный рот; в Даниэле было слишком мало жизни, чтобы мать укусила ее, однако стоило только представить, как Альсина прижималась своим жадным зевом к горлу девушки, прихватывала губами тонкую кожу, вылизывала ее, подготавливая к укусу, а после вгоняла клыки безжалостно, как дикий зверь, как плоть Даниэлы начинала изнывать. — Вы все — мои, и будете делать то, что я скажу, — строго напомнила женщина, сжимая шею названной дочери, — будь вас трое, десять или сотня, но вы не посмеете ослушаться меня. Не захотите огорчить свою мать. Верно же, Даниэла? — Да, мама, — просипела ведьма и дернулась, когда Альсина шлепнула ее по груди. — Не слышу. — Да, мама. Я все сделаю для тебя, — выдавила Даниэла; леди Димитреску недоверчиво прищурилась. Тяжелая ладонь вновь опустилась на грудь Даниэлы, обжигая. — Не верю. Еще раз. — Мама!.. — взвыла девушка, извиваясь у нее на коленях; Альсина наотмашь ударила ее по боку, звонко хлестнула по животу, прошлась ладонью по груди, задевая соски, и Даниэла металась, словно в бреду, охваченная жаром. Мать продолжала держать ее за шею, ведьма чувствовала себя лисой, по глупости сунувшей голову в капкан, однако ей и в мыслях не пришло бы вырываться; пальцы Альсины на ее горле, груди, животе, бьющие или ласкающие, были величайшим благом в ее жизни, леди Димитреску была лучше, чем кровь, чем свежая плоть, и от восторга и благодарности у Даниэлы заслезились глаза. Страшно представить, что с ней стало, если бы Альсина выбрала тогда не ее. — Пожалуйста, мама, — шептала ведьма, крупно вздрагивая; кожа горела от увесистых шлепков, соски ныли, между бедер поселилась тупая боль, алчущее нутро напряженно пульсировало. — Я на все, на все готова ради тебя. — На все? — протянула Альсина, надув губы. Держа девушку за шею, леди Димитреску приподняла ее, усаживая на свою ногу, которую Даниэла оседлала, и грубо задрала черные юбки. Даниэла пылко закивала; в уголках ее растянутого в улыбке рта пузырилась слюна. — Да, да, да, на все, на все, мама! Я твоя, я вся твоя, как и Бэла, и Кассандра! Мы твои девочки, твои любимые девочки… — Ах, какая прелесть, — растроганно воскликнула Альсина, погладив Даниэлу по мокрой от слез щеке: ведьма плакала от счастья быть с ней, от того, что именно она сегодня разделит вечер с леди Димитреску, пока ее сестры загоняли Итана Уинтерса, как оленя на охоте. — Что может быть слаще для сердца матери любви ее детей? — пропела женщина, касаясь губами уха рыжей ведьмы; держа ее под подбородок, Альсина надавила, приподнимая голову девушки, и провела языком по ее шее, оставив на кожу влажную дорожку слюны. Даниэла сжала бедра, вжавшись промежностью в ногу леди Димитреску, одной рукой держась за столик трюмо, а второй — цепляясь за запястье названной матери, которая с тихим смешком поцеловала Даниэлу в ухо, после чего поддела кончиком языка мягкую мочку. Через секунду язык женщины, горячий, влажный, обвел раковину и упруго толкнулся в ухо, пока широкая ладонь мяла и массировала девичью грудь. — О, мама!.. — тонко вскрикнула Даниэла, довольно скалясь; она прогнулась в пояснице, выпятив зад, качнула бедрами, потеревшись лобком о ногу Альсины, и, приподнявшись, села так, чтобы как можно плотнее прижаться створками половых губ и крохотным, как птичий язычок, узелком плоти. Ухватившись за колено леди Димитреску, Даниэла двинула бедрами, подалась вперед и сразу же назад, и засмеялась, дрожа от накатившего удовольствия. — Проказница, — улыбнулась Альсина, поощрительно погладив девушку по бедру, и ведьма, осмелев, принялась яростно двигаться; она вращала бедрами, билась о ногу названной матери ягодицами, мелко подкидывала зад, шлепаясь об нее складками, сочащимися клейкой, как смола, влагой. Мать все так же держала ее за шею, сдавливая, мешая дышать, но от этого возбуждение только нарастало, у Даниэлы уже не получалось смеяться, выходило только прерывисто стонать, силясь схватить воздух ртом, пока Альсина мягко качала ее на своей ноге, одновременно трогая себя между ног, играя крупными створками между серовато-белесых бедер и складкой мягкой кожей над лобком. — Мамочка… — хныкала Даниэла, колотясь на ней верхом; рыжая ведьма трогала себя за грудь, до боли выкручивая соски, сжалась с низким криком, когда на ее ягодицы со шлепком опустилась ладонь леди Димитреску. Пальцы женщины были липкими от ее собственных соков, и Даниэла потянулась, пытаясь коснуться Альсины; рука девушки могла влезть целиком в нее, пышущую жаром, как врата преисподней, и ведьму влекло к ее теплу, водянисто-солоноватой влаге, как будто кровь разбавили морской водой, тянуло к великолепному телу Альсины Димитреску, которого не был достоин касаться ни один мужчина. Даниэла, пьяная от нее, зарылась пальцами в шелковые складки беззастенчиво задранного до пояса платья, пытаясь добраться до самого средоточия женственности названной матери, однако Альсина перехватила ее руку и поднесла к лицу, втянула девичьи пальцы в рот, как леденцы, держа Даниэлу уже не за шею, а за грудь, натирая сосок указательным пальцем. Женщина приподнимала и опускала пятку, подкидывая на себе ведьму, Даниэла проезжалась по ее ноге, не сдерживаясь и крича в голос. Мухи кружили под потолком, зараженные горячечным безумием, Даниэла изгибалась в сладостном забытье, ловя тяжелое дыхание Альсины, оседавшее у нее на щеке. Женщина дышала все громче, прерывистее, срываясь на рык, бешено насаживалась на собственные пальцы, погружая в себя до костяшек, быстро дергала рукой, хлюпая и чавкая обилием текущих на ее ладонь соков. От сладковатого затхлого запаха кружилась голова; Даниэле, несмотря на все наслаждение, хотелось, чтобы внутри Альсины скользили ее пальцы и язык. Она попыталась соскользнуть с колена женщины на пол, чтобы прильнуть губами к промежности леди Димитреску, сочной, сладостной, как сердцевина персика, но мать не позволила. Она уткнулась носом в гущу спутанных волос Даниэлы, прижав девушку к себе, и ведьма, приняв правила игры, продолжила седлать ногу Альсины, пока не окунулась в слепящее марево беспамятства. В спальне стало темно от мух, Даниэла едва не рассыпалась, не разлетелась облаком, однако сумела совладать с собой и к ногам леди Димитреску упала, склонив голову в обожании, будучи в своем теле. Женщина терла себя между бедер, пропуская клитор между пальцами, и ведьма рванулась вперед, прижалась к нему губами, втягивая в рот, и зажмурилась, когда названная мать ухватила ее за затылок и вжала лицом в свою промежность. — Ты такая нежная, такая ласковая… Моя Даниэла, — держа девушку за рыжие волосы, Альсина направляла ее, и ведьма то лизала быстро и отрывисто, то сосала, оттягивая и вбирая в себя. Она, мелко тряся головой, окуналась в леди Димитреску лицом, лаская внутреннюю сторону ее бедер, чувствуя закипающее в груди веселье и азарт. Все понятно: кажется, Бэла нашла Итана Уинтерса. Похоже, скоро будет пир. — Моя девочка, моя милая, моя, моя!.. — Альсина взревела, сотрясаясь бедрами, сжала голову Даниэлы в ладонях, будто дыню, и ведьма прижалась ртом к ее половым губам, целуя, забираясь между них языком, ощупывая с чувствительной изнанки. Леди Димитреску откинулась назад, опираясь ладонями на бархатные подушки, шире раздвинула ноги и потянулась за своим мундштуком. Грудь ее вздымалась в такт участившемуся дыханию. — Надеюсь, твои сестры не задержатся, — Альсина затянулась, прикрыв глаза, пока Даниэла водила языком по ее набрякшим складкам. — Я немного голодна, да и тебе не мешает подкрепиться, верно, родная? — Да, мама, — пролепетала Даниэла, с улыбкой глядя на женщину снизу вверх, как вдруг ее окатило леденящим холодом. Тело оцепенело, девушка не могла пошевелиться, скованная ужасом и болью, и из глаз талой водой хлынули слезы. С похолодевших губ сорвался всхлип, переросший в визг, когда Даниэла ощутила гибель Бэлы. Повалившись на пол, рыжая ведьма забилась на полу, раздирая собственную грудь, мухи черной жужжащей тучей заметались над головой встревоженной Альсины, которая упала на колени рядом с рыдающей дочерью. — Даниэла, что с тобой? Даниэла! Дитя мое, скажи мне, что случилось? — Он убил ее! Он ее убил! Он убил Бэлу! Бэла из-за него мертва! — завопила Даниэла с перекошенным от ненависти лицом; от мужчин одни неприятности, и Итан Уинтерс лишнее тому подтверждение. Это он должен был умереть, а не Бэла, а вместо этого пришел к ним в дом, чтобы все испортить. Теперь они с Кассандрой остались одни, а мама будет грустить из-за потери своей белокурой дочери. Завывая от гнева, Даниэла кинулась к Альсине, растерянной, еще не до конца поверившей в смерть Бэлы. Леди Димитреску обняла свою рыжую дочь, плачущую у нее на груди; ужасное осознание пришло вместе с истошным криком, чье эхо разлетелось по коридорам замка.