Цвет возвращения — белый

Белый, белый, белый… Глаза слепит. Не глаза — щелочки, через которые Шун смотрит на мир. Последнее, что он видел широко открытыми глазами: красный, слишком много красного. Светофор, визг тормозов, бок надвигающейся фуры и красная темнота, в которой он утонул. — Привет, — говорит неподалеку голос, напрямую ассоциирующийся с белым. Шун снова приоткрывает глаза. В адской белизне проступает нечто черное и медленно фокусируется. Стрижка, очки, белые зубы в улыбке. — Это кошмар? — без всякой надежды спрашивает Шун. — Нет, — смеется кошмар, — это я. Привет. Неужели в городе не нашлось другой клиники, другой палаты, другого доктора? — Что ты делаешь? — спрашивает Шун. Язык тяжелый, будто песком набитый. — Проверяю, как заживают твои причиндалы, все ли работает. Тут много чего пришлось сшивать. Дохуя тонкая работа. — Он ржет над собственной шуткой. И кто только держит на работе таких врачей? Хотя при коллегах он наверняка сама корректность. Это наедине с Шуном вспомнил судзурановское прошлое. Но Шун все равно улыбается. Вспоминать действительно приятно. А еще приятно ощущать прикосновения к члену, понимает он через полсекунды. Интересно, это повышенная чувствительность еще не восстановившихся тканей или у Тацукавы всегда были такие охуенные пальцы? Тогда неудивительно, что Серидзава… — Да, с эректильной функцией все точно в порядке, — насмешливо констатирует Тацукава и проводит пальцами по члену. Это явно не часть обследования. — Домогательства к пациенту? — уточняет Шун. — Да еще и в беспомощном состоянии? — Точно, — соглашается Тацукава. — Это месть такая? — не понимает Шун. — До сих пор не простил мне Такию? Смешно же. Не смешно. Три года не срок. Шун тоже все помнит. И как Тацукава, едва появившись, сразу прилип к Серидзаве, и как Шун бесился из-за этого — дроча при каждом удобном случае на белые рубашки и белые зубы, но кто об этом знал? Можно подумать, он этого хотел. Да катился бы Тацукава к кому угодно; но запало, засело в сердце, и даже Такия со своим драконовским дыханием не сумел этого выжечь. И вот сейчас, после трех лет, после аварии — снова встает. Возвращение в белизну. Дохуя символично. — Почему сразу месть? Может, я с первого дня мечтал, что однажды ты будешь лежать передо мной беспомощный. И я смогу сделать все, что захочу. — Его пальцы смыкаются на члене явно не с медицинскими целями, медленно, осторожно двигаются вниз-вверх. Шун прикусывает губу. — Несомненно, — он тянет фирменную полуулыбку. — Из двух лидеров Судзурана ты, конечно, выбрал меня. Но даже не намекнул, потому что… А почему, кстати? — Не знал, как это делается, — серьезно отвечает Тацукава. — И Такия, и Серидзава сами подходили и брали, что нужно. Я так никогда не умел. — Ты не шутишь, что ли? — Шун вглядывается в его лицо. — Я на твои рубашки дрочить заебался. Ладонь на члене замирает. — Это стоило сказать пораньше. — Как? У вас же там закаты и не знаю, что еще. Тацукава тихо смеется. — Мы были обречены. Ни один не способен на первый шаг. Если бы не авария… — Надеюсь, не ты нанял ту фуру? — Нет, но сейчас жалею, что не додумался. А с ним легко, понимает Шун. У них одинаковый юмор. Просто раньше они друг с другом не разговаривали. — И что дальше? Тацукава секунду думает, потом наклоняется и берет в губы головку. Облизывает, посасывает, не заходя дальше. — Мне что, уже можно? — спрашивает Шун. По ощущениям, до активной жизни ему еще далеко. — Нет. — Тацукава отрывается от своего занятия. — Обозначаю серьезность намерений. Если за три года не отпустило, может, стоит попробовать? Он задумчиво постукивает членом по губам, и Шун понимает, что однозначно стоит.