Вы арестованы за кражу Сердечка!

Юнги никогда не жаловался на глаза. У них ведь не так много функций, самый минимум: открываться, закрываться, видеть. И если с открытием глаз порой случались трудности, особенно по утрам, когда и остальной организм не отличается исправностью, то с закрытием сложностей не возникало, и затянувшийся акт моргания в трёх случаях из пяти нечаянно приводил ко сну. Так же и со зрением в целом, если не считать те кратковременные отключения света при резких подъёмах на ноги, и мягкое иллюзорное сияние, окутывающее его соседа, словно тот светится изнутри. В остальном — никаких чудес, после которых захотелось бы промыть глаза святой водичкой, не случалось. Так же Юнги никогда не сомневался в своих ушах. Наоборот, всегда гордился тонким музыкальным слухом и аккуратной формой раковин, украшенных парой колечек каждое. Но вот Юнги смотрит на Создание, таращится ошалело изо всех сил, и не верит глазам. Слышал бы, что оно там лопочет, наверняка и ушам не поверил бы. Но пока что и зрительных галлюцинаций предостаточно. Даже, можно сказать, сверх меры. Того гляди, фляга засвистит, шарики за ролики запрыгнут, и крыша съедет. Но пока он только медленно хлопает ресницами, и этим деятельность его организма ограничивается. Может, думает он, это какая-то оптическая иллюзия, которую можно окрестить «эффектом свесившегося на один глаз мокрого полотенца»? Достаточно смахнуть его на плечи, и всё, включая странные образы и шумы, исчезнет. Но, увы, жизнь Юнги — не смартфон, и возложенные на с трудом проделанное движение надежды не оправдываются. Только пряди чёрным частоколом налипают на лоб и путаются в ресницах. Создание в ответ не смотрит, а увлечённо пищит что-то тоненьким голоском, не прерываясь. Вглядывается сосредоточенно в повисший перед ним лист самой обычной бумаги поверх очков в квадратной оправе, которые поправляет крошечным пальчиком на малюсеньком носике. Юнги со вздохом соглашается: не стоило пробовать ту тонизирующую настоечку из бузины и корня одуванчика по особому рецепту тётушки Хосока. Мама строго настрого запрещала брать что-то у подозрительных личностей, к каким тот, несомненно, относится. Издали видно, по не сходящей с лица улыбке и вечно приподнятому настроению. Либо принимает что-то запрещённое, либо, что ещё страшнее, он из тех, кто всеми силами радуется жизни, не признавая нормой добровольный домашний арест. В любом случае, стоило быстро спрятаться за дверью, проигнорировав дружелюбный «привет», чтобы не быть «с приветом». И тем более на улицу с ним не стоило выходить, наплевав на уговоры и «взятку». Всё-таки, выйдя из комнаты, он совершил ошибку. Ведь именно после прогулки, наполненной горькими слезами, пропитавшими походную рубашку Хосока, пока Юнги отчаянно цеплялся за грубую ткань и умолял не выносить его из дома; насквозь пропитанный потом, на жаре хлынувшим в три ручья; приготовленный на солнце до румяной корочки, он встретил микро-кошмар, едва не приведший к микро-инсульту. Юнги опасливо косится на Создание, тем не менее, с интересом его разглядывая. Оно облачено в классический потрясающе ладно сидящий серебристый костюм, словно сшитый на заказ кем-то очень умелым; белую рубашку с галстуком и чёрные лакированные туфли. А пряди волос — бежевые, голубые, розовые и фиолетовые — стильно зачёсаны назад. Даже при общей строгости стиля, выглядит как украшенный радужной посыпкой кексик, празднично обёрнутый фольгой. И примерно такого же размера. Чуть ниже кружки с остатками кофе, стоящей на столе рядом. Свежий воздух с непривычки — яд. Для Юнги куда обыденнее дышать пылью, нежели пыльцой. Быть может, именно из-за неё у Юнги на прогулке случилась аллергия, и он сейчас лежит в больнице, под капельницей, а тоненьким голосом с ним общается аппарат, отмеряя не желающий угасать пульс? Тогда всё, что он видит, — вызванные препаратами галлюцинации. Шок отходит постепенно. Ещё бы, не каждый день Юнги видит в своём доме маленьких человечков, пусть и строго воображаемых. Слишком реалистичные глюки. Но их надо одолеть. — Кыш, — пробует Юнги робко, отмахиваясь неуверенно ладонью, словно от комара. Создание тут же прерывается, затихая, и изумлённо вскидывает брови. Взгляд сквозь золотистое стекло заинтересованно проходится по лицу и вдоль тела в домашних шмотках. Юнги аж неловко становится за свой неподобающий вид, но ненадолго. — Смею заметить, — вдруг изрекает Создание, и его нахмуренные бровки исчезают за дужками очков, — Ваше поведение оставляет желать лучшего. Вы не поздоровались при встрече, не предложили присесть, и после всего содеянного пытаетесь меня выставить? Это крайне невежливо. — Вламываться в чужое жилище — вежливо? — неожиданно для себя обретя голос, парирует Юнги. — У меня есть на то основания, — заявляет кексик, маленькой ручкой указывая на парящий листок. — Законные. Юнги было приоткрывает рот, да так и замирает, наблюдая, как охваченная жёлтыми искрами бумага сама собой сворачивается в аккуратный рулон и замирает без движения на месте. Юнги жмурится, считая до пяти, трёт глаза, вновь его подводящие. Создание наблюдает, не собираясь исчезать и явно ожидая ответа. — Вы согласны с озвученными обвинениями? — уточняет, а после Юнги отвешивает себе пощёчину и айкает. — Какого чёрта! — обжигающая боль подстёгивает на грубость. — А ну-ка, катись отсюда! Сурово прищурившись, Создание складывает ручки на груди и показательно присаживается на край мобильника. Сенсор тут же реагирует на прикосновение короткой вибрацией, и Создание испуганно подскакивает, изо всех сил заставляя себя сохранять невозмутимый вид. — Я никуда не уйду, пока не исполню свой долг. Звучит серьёзно, но выглядит совсем как обиженный ребёнок. Юнги может разглядеть жёстко нахмуренные бровки и ощутить на себе жжение от взгляда, но уже не может воспринимать крохотную угрозу всерьёз. — Долг? — фыркает он насмешливо. — Ты про «построить дом, посадить дерево и вырастить сына»? Прости, малыш, но в этом я тебе не помогу. Да и ты самую малость не дорос. — Требую соблюдать правила приличия и не выказывать неуважения! — пыхтит кексик, грозно топая ножкой. — Ладно, — хмыкает Юнги. — А что тогда? Если бы я брал у тебя в долг, то точно бы запомнил. — Для кого я зачитывал обвинение? — сокрушается кексик и взмахом кисти разворачивает рулон. — Так… где же оно? Вот! В соответствии со статьёй сто пятьдесят восьмой Уголовного Кодекса Эль-Фейской Империи, часть четвёртая, пункт второй, Вы обвиняетесь в тайном хищении чужого имущества в особо крупном размере, что наказывается лишением свободы сроком до десяти лет с применением штрафа и исправительных работ. Я здесь для того, чтобы донести до Вас обвинения и вернуть похищенное. В припухшую голову Юнги совершенно не помещаются произнесённые Созданием слова. Так и толпятся на входе у одного уха, застревая между, а второе остаётся без работы. Перед глазами на кислотно-синем фоне парад белых букв и цифр красочно отражает его внутреннее мироощущение, прям как у старого компа перед последним взмахом винта вентиляции. Может, это какой-нибудь навороченный нано-робот, которого к Юнги подослало правительство? Не то чтобы у Юнги были какие-то значительные тёрки с государством, если не считать давний штраф за разбитое стекло в музыкальном магазине, погашенный ещё во времена старшей школы. И ни о какой краже речи не шло. Или это новые технологии, чтобы проучать юных правонарушителей, и на самом деле кексик — лишь проекция. Голограмма, как в кино про высокие технологии будущего. Кто знает, до чего уже техника дошла. — В противном случае, Вы будете арестованы за кражу. Юнги придвигается ближе, пялится испытующе, пытаясь различить помехи или неестественные движения, выдающие в Создании — творение рук человеческих, а не самостоятельный живой организм с повышенной мелкостью. Но, даже сильно прищурившись, в изящном закидывании ноги на ногу он не замечает недостатков, выдающих искусственность крошечного гостя. — За кражу чего? — любопытствует он аккуратно. — Сердечка. Юнги пристально смотрит в серьёзные глаза ровно до момента, как доходит смысл, а после громко и шумно выдыхает. Застывает на мгновение, чтобы уже в следующее разразиться хохотом. Много безумных вещей он слышал в своей жизни, но его глюки оказались выше всяких похвал. Наверняка Юнги сейчас валяется где-то на прогретой опушке, припечённый по темечку солнечной затрещиной, и смотрит мультики про говорящий кексик, пока Хосок отчаянно деребанит его сражённое наповал тельце. Может, даже об землю головой приложил, усугубляя и так не здоровое состояние. — Вау, — вздыхает Юнги восхищённо, — говорящие кексики ко мне ещё не подкатывали! — В последний раз прошу соблюдать субординацию, иначе… — Иначе — что? — Иначе, — сердится Создание, — я применю силу. Юнги выжидает паузу, на глаз прикидывая разницу в их габаритах и весовых категориях. Возможно, для кого-то вероятный победитель очевиден, но Юнги сейчас кажется, что ему и море по колено, и глюки по щиколотку. — И что ты мне сделаешь, малявка? — с ухмылкой дерзит он, и начинает гордиться собой ещё сильнее, когда на крохотном лице вдруг видит замешательство. — Это абсолютно недопустимо! — вопит кексик. — Вы не воспринимаете меня всерьёз! Столько концентрированного возмущения Юнги ещё не слышал. Каждый звук звучного поперву голоса перекорёжило негодованием. Однако, кексик делает глубокий вдох и стискивает кулачки в попытке взять себя в руки. — Ещё бы, такого коротышку, — усмехается Юнги, неслучайно вслух. — Вот как, — тонкий голосок вдруг становится тише. Юнги невольно прислушивается и присматривается; вздёрнутый подбородок и бутончик поджатых губ приковывает неожиданно внимание. — Сочту это за оскорбление и назначу Вам особое наказание. — Отшлёпаешь? — срывается с губ. Сквозь стёкла очков особо не разглядишь, насколько буйное пламя праведного гнева бушует в его глазах. Он всё ещё крошечный, в чужом доме и располагает только бумажкой, но отчего-то ощущается королём положения, даже имея под задницей кусок вибрирующего пластика вместо железного трона. Насупившись, кексик подрывается с места, напряжённый как струна, и звонко прицокивает каблучками по лакированной поверхности, стремительно приближаясь к краю. Юнги не успевает испугаться, что крошка решил отомстить, на его глазах спрыгнув со стола, как прямо перед его лицом вспыхивает и столбом ввинчивается в потолок вихрь золотых искр. Слепо сощурившись, Юнги сталкивается со своей галлюцинацией нос к носу. Потому что теперь Создание значительно выше кружки и больше не смотрит снизу вверх на превосходящего противника, а вполне себе из позиции равного задавливает внушающим взглядом. Словно сантиметры прибавляли и к шкале духовной силы, бесконтактно обезоруживающей оппонента. Создание элегантно оглаживает причёску, поправляет галстук и в ожидании вскидывает брови. Но коленки у Юнги подкашиваются исключительно из-за неожиданности и острого желания немедля присесть. Вернее, плюхнуться мимо кровати. Самую малость отбив зад. Но взгляда от чужих глаз он упорно не отводит, хоть и отвлекают страшно левитирующие вокруг и обрамляющие чужое лицо искорки, отчего-то дающие ассоциации с нимбом. Видимо, Юнги всё же не выдержал пытки утренней прогулкой и по пути решил освежиться в местной речушке, сиганув через перила камнем, дабы им же воплотиться в следующей жизни. Болтается сейчас среди водорослей, пускает кверху пузырьки, и голодающий без кислорода мозг подкидывает ему бредовые сказки напоследок. Остаётся надеяться, что Хосок не умеет плавать. А если и умеет, хоть бы не пытался откачивать искусственным дыханием, а то надует нечаянно и вновь запустит трепаться по жизни как неприкаянный шарик. Лучше уж склеить ласты и прокатиться на ангеле до ближайшего Рая. Или всё же попытаться отвоевать свою душу? — Эй, — начинает он борзо, вполне уверенным голосом, но просящееся на язык «кексик» всё же благоразумно проглатывает, — я с тобой никуда не пойду. Я слишком молод! И подаю большие надежды. Мне нельзя туда! — Об этом стоило побеспокоиться заранее, — склонившись ближе, Создание нависает угрожающей тенью, уперев руки в боки. — Прежде, чем совершать преступление. — Да не крал я твоё сердечко! Больно надо! — выпаливает Юнги, задыхаясь. — Юнги-я, ты!.. Их напряжённые переглядки, искрящие почище бенгальских огней, оберегая от ожогов и возгораний, прерывает внезапный Хосок. Врывается тайфуном из цветочных лепестков, своей довольной мордой привечая две хмуро-напряжённые. Подстраивается под атмосферу молниеносно. — Чимин?! — удивлённо заёрзав бровями, он охает и натянуто пищит: — Цветуще выглядишь! — Отвечу тем же, — звучит в ответ холодно и явно недружелюбно. — Хотел бы я полюбопытствовать о причине Вашего здесь нахождения, но… — острый взгляд шмаляет обратно в Юнги, и тот напрягается ещё чуточку сильнее, — я здесь по другому вопросу, никак не связанному с внезапной пропажей семнадцатого сына императора. — А я чё? Я ничё, — тут же сориентировавшись, Хосок бочком-бочком — и к дверям. — Всего хорошего, не передаю приветы! И бахает дверью, конским топотом оглашая коридор. Создание же, названное Чимином, вздыхает вселенски устало и всем телом стекает на пол, словно ростовая надутая кукла с пробоиной, лишающей её всех сил. Оседает, оперевшись спиной о тумбочку, горбится, некрасивыми складками собирая свой костюм на груди и бёдрах; свешивает голову к колену и замирает. — Ты живой? — на всякий случай уточняет Юнги, максимально безразлично, и, видя, что реакции не следует, переворачивается на коленки. Под правой что-то подозрительно хрустит, по звуку напоминая недоеденные вчера сырные начос, но не это привлекает внимание Юнги. Хмурясь, он разглядывает незнакомца, словно изломанную фигурку, уроненную по случайности и утратившую подвижность в шарнирных суставах. Ото сна его состояние отличается лишь напряжённостью позы и едва слышным пыхтением. Самое время, чтобы немного порефлексировать и определиться уже, это мир свихнулся и подкинул Юнги сказочный образ, либо сам Юнги, и грезит наяву. Но боль от тугого щипка за запястье — настоящая. Жжётся и ноет под кожей. Чего и следовало ожидать после пощёчины, отвешенной себе ранее. Юнги кусает губы в затянувшемся молчании. Адекватно воспринимать происходящее, принимая за правду, никак не выходит. Всё это до сих пор не кажется ему чем-то более реалистичным, чем катка в шлеме виртуальной реальности. То же волшебное «три-дэ» вполне могло бы оправдать многие из случившихся чудес. Но когда Юнги заводит руку назад и прилаживает на затылке вздыбившиеся от переживаний волосы, то ожидаемо под пальцами не ощущает пластик и металл. А, может, истина всё же не столь далека, а просто искажена до неузнаваемости? Вполне возможно, что Юнги ещё в бородатые года обронил бутер с сыром, потом незаметно пнул его под кровать, где в тишине и темноте развилась какая-то махровая и жутко опасная плесень. И вот, надышавшись ядовитыми спорами, он оказал сопротивление вломившемуся в дом грабителю. Наподдал хорошенько и вырубил. А Хосок, поспешивший на шум, сбежал. Вряд ли за подмогой, он так напугался. Трус. Или Юнги фантазёр? — Ты же вор, да? — тут же озвучивает он свою догадку и скорбно добавляет: — Или кто похуже… Слышал, если работают без маски, не боясь лицом светить, то в живых не оставляют… Поникшее тело извергает шумный выдох, будто вулкан, плюнувший в небо залежавшимся в кратере пеплом перед полноценным извержением. — Как я уже сказал, — не скрывая недовольства, бормочет кексик, — я являюсь сотрудником правоохранительных органов. Я расследую преступления, а не совершаю их. Ваше мнение обо мне крайне некорректно. Я не давал Вам оснований, чтобы думать обо мне так. — Да ну? Ты вломился ко мне в дом, а у тебя даже усиков нет, чтобы хоть куда-то пропуск был, — вяло протестует Юнги. — И я здесь по крайне серьёзному делу, — настаивает Чимин. — Да-да, я помню, что «украл твоё сердечко». — Не моё. Юнги уже навостряет уши, но больше ничего не слышит. И тогда решается подползти ближе, чтобы на всякий случай и из любопытства осторожно ощупать чужой затылок. Сначала легонько, словно опасаясь уколоться, мягкой подушечкой указательного пальца надавливает на вздёрнутый чуть кверху острый кончик голубой пряди, и та гибко прожинается, словно пружинка. Юнги удивлённо вскидывает брови. На лак не похоже. Он поводит ниже, погружаясь пальцами в волосы, а сознанием — в разверзшуюся пучину ошеломления, восхищения и негодования. Шёлковые. Даже нет, ещё лучше: мягкие, приятные, гладкие настолько, что нежно оплетают собой пальцы, как уютный кокон, но не путаются, даже когда Юнги увлечённо месит затылок, словно тесто на печенье. — Что Вы делаете? — внезапно разомлевшим голосом мурлычет Чимин, и Юнги только сейчас опоминается, вспоминая, что имеет дело с живым… человеком? — Наверное, совершаю нападение на должностное лицо при исполнении? — он проводит кончиками пальцев по коротеньким, совсем светлым волоскам у кромки шеи и едва успевает увернуться, когда Чимин вскидывается и обеими руками закрывает оказавшийся слишком чувствительным тыл. — И правда нападение! — ворчит он вроде бы возмущённо, но смятение во взгляде выдаёт его с головой. Юнги фыркает и падает рядом, чтобы плечом задевать чужое плечо. Постепенно изначальный галлюциногенный трип эволюционирует во что-то дорамное, про одинокого парня и магическую сивку-бурку. В узорчатой тесьме их странных взаимодействий вот только любовной ниточки не хватало, но тяжёлая голова более не выдаёт лозунгов, призывающих к сопротивлению. Юнги упирается макушкой в прохладную гладкость и мечет взглядом вбок. Спихнув очки на лоб и пальцами растерев переносицу, Создание с похрустыванием разминает шею. И при этом выглядит совершенно нормально, кажется почти что обычным парнем, если не считать разворошённого гнезда из цветных волосянок, не слишком типичных для носителей костюмов. — Так он, — вновь решается подать голос Юнги и кивает на дверь, — из «этих»? — Хосок? — уточняет Чимин и вновь очаровательно хмурится. — Вообще-то, это государственная тайна. — Вот как. Так он не врал, когда говорил, что не красился в жёлтый, а это его солнышко взасос поцеловало… — бормочет Юнги, задумчиво почёсывая подбородок. — А ты, значит, Чимин? — Это личная информация. — Всерьёз думаешь, что после всего, что ты мне показал, существуют какие-то тайны? Выкладывай давай, правоохранительный орган, кто ты и зачем ко мне пришёл. Неясно, из каких источников черпает свою нагловатую уверенность Юнги, но, кажется, это не особо срабатывает. Чимин поджимает губы, беспокойными пальцами теребит полы пиджака и совершенно очевидно темнит. Если бы это была просто затянувшаяся шутка, он мог бы встать уже и уйти, никто же не держит. Или что-то держит? У Юнги затекает копчик и иссякает терпение, потому он решительно переходит к угрозам. — Говори, — напирает он, в подходящий момент приставив пистолетик из пальцев к чувствительному тылу, и Чимин испуганно вжимает голову в плечи, пискнув: — Это грязный приём! — но, ощутив фантомное прикосновение, тут же спешит на попятную: — Я всё скажу! — Умница, — хвалит Юнги и поощряет их обоих, тут же пальцами гнездясь в ворохе цветных прядей и кончиками мягко надавливая на кожу. Кто же знал, что посыпка у кексика — слабое место. Он слишком откровенно подтаивает под прикосновениями, что дарит ему Юнги, очевидно, познавший консистенцию перьевых облаков. И, в общем-то, они вполне могли бы кайфовать так до рассвета, но допросу с пристрастием эта тактика вряд ли посодействует. Поэтому Юнги с трудом, но берёт себя в руки, сжимая кулак вне шёлковой мягкости, и ещё пару секунд тоскует по ощущениям. Разомлевши, Чимин устраивается на колене щекой, сминая кожу, но оттого выглядит лишь более плюшевым и трогательным. Открытие века ему даётся не сразу: приходится сперва осторожно растереть глаз пальчиками. Юнги, неотрывно присматриваясь, невольно задумывается, каково было бы поутру наблюдать за сонными копошениями рядом, ощущая бескрайнюю теплоту, затапливающую нутро, словно рассветные лучи — небо. Возможно, он бы даже утро как явление полюбил, если бы у него под боком была такая веская и уютная причина. Чимин, наконец, фокусирует на нём взгляд и в нерешительности мнёт губы. — Скажите, пожалуйста, — пробует он осторожно, застенчиво пользуясь паузами, щедро ему предоставленными. — Хосок, он…назвал Вас «Юнги-я», — после кивка вздыхает неверяще. — Это…это Ваше имя? — Да, я Мин Юнги, — соглашается, ощущая подозрительно усилившуюся тревогу. Вцепившись в узел галстука, словно тот резко начал его душить, Чимин смотрит так, словно вот-вот расплачется. — И что, совсем-совсем не Чон Чонгук? — бормочет он с надеждой. — Совсем-совсем. Чимин вдруг горько, словно болезненно охает и шепчет сломленно: — Это же моё далеко не первое дело, что же я натворил… Меня могут казнить… Кажется, совсем не время для «ответных заигрываний», но удержаться Юнги не успевает: — Тебе придётся их арестовать. Ведь казнить такого красивого тебя, кем бы ты ни был, — очень страшное преступление. Я бы тебя максимум в объятия заключил. Суток на пятнадцать, для начала. Но Чимин словно бы и не слышит его вовсе. — Рассекретил свой мир. Отпустил разыскиваемого. Это же измена родине… И Сердечко невесть где! — вцепившись обеими руками в волосы, он сгибается вновь и жалобно скулит. Под тихий скрип натянувшихся швов пиджака. внутри Юнги что-то сочувственно воет в ответ. Хочется, нестерпимо хочется утешить. Пригреть на груди, укачать в объятиях. Именно это он и делает, опять нагло нарушая личные границы, чтобы приобнять и носом ткнуться в макушку, будто в цветочное облако. Кажется, Юнги по уши втрескался в свою галлюцинацию. — Эй. Да ладно, всё наладится, — пытается он воодушевить, легонько похлопывая парня по плечу. — Если бы у меня было твоё сердечко, я бы его вернул. Честно! Чимин тихонько шмыгает носом, но не отпихивает. — Но Вас видели. Около шелковицы, где принц припарковал Сердечко. И пыльцовый след привёл сюда, — он легонько качает головой, но Юнги отлипает сам. — Ложные показания — плохая тактика. — Погоди-ка, притормози, — заглядывая в круглые глаза, щурится Юнги. — Кто кого где парковал? — Я не могу сказать. — Молчать и плакать — плохая тактика. Рассказывай! И Чимин рассказывает. Про Эль-Фейскую Империю, в которой объединились под общими знамёнами два народа, скрывающихся с попеременным успехом от людей. Про Тэхёна, младшего принца фей и близкого друга, и про Чонгука, принца эльфов, который по ночам тайком навещает покои принца, а днями через письма грозится браком. Про то, сколь Чимин недоволен этими недетскими заигрываниями, но перечить не смеет. — Это всё дурацкие брачные традиции! — сетует он. — Потенциальный жених крадёт что-то ценное у избранника, и тогда появляюсь я. Зачитываю обвинения и доставляю к месту встречи. Там случается опознание, и если избраннику приглянется жених, то они брачуются. Тэхён ни за что не отказал бы! Юнги слушает вполуха, как сказку на сон грядущий, толком не способный вникнуть в перипетии сложных взаимоотношений. Его больше привлекает точёный профиль, нежели политические дрязги и мудрёные условности. Даже вон та прядка, болтающаяся на виске и наверняка щекочущая кончиком скулу, заботит его перегруженную голову куда значительнее. Он тянется, чтобы заправить её за ухо, а в итоге ловит взгляд, палящий негодованием поперву, но быстро остывающий, становящийся просто удивительно тёплым. — Полегчало? — мягко спрашивает Юнги, обводя ушко по кромке пальцами, и Чимин кивает. — А про сердечко что? — Сердечко — купидонова коровка. Они похожи на божьих коровок, но есть отличительная примета: на жёстких крылышках вместо точек — сердечки. А у той, что я разыскиваю, оно одно. Принц в имени исходил из очевидного. Но этим она и особенная — другую такую не найдёшь, — Чимин вздыхает обречённо. — Когда Тэхён сказал, что его Сердечко украли, я решил, что Чонгук начал действовать и совершил традиционную кражу. Юнги хмыкает догадливо. — И решил, что я — Чонгук. Чимин, понурив голову, кивает. Бормочет: — Я приношу свои извинения за всё случившееся. Я был груб и несправедлив. Не держите обиды. — Что уж, — жмёт Юнги плечами и улыбается, — я тоже не невинная ромашка. Квиты. Он ловит ладонь Чимина и пожимает, поясняя, что это такая традиция у людей — делать так, когда о чём-то договоришься. На деле же, Юнги было любопытно, есть ли разница в ощущениях от прикосновений к коже. И — да. Он сверкает счастьем почти как Хосок, пока Чимин беспокойно ощупывает свой пиджак. — А это на тебе — типа праздничный наряд? — предполагает Юнги, ощущая ленивое копошение мыслей в своей голове и позволяя догадке целиком загрузиться. Чимин кивает и лопочет что-то ещё, беседой отвлечённый от переживаний, а Юнги из последних сил по крупицам собирает предположение. Кажется, он в самом деле во время прогулки притормаживал у какого-то большого куста. Может, даже пару минут дремал под ним, думая, что оторвался от своего сияющего преследователя. Возможно… — Кажется, я знаю, где твой жук. Поможешь встать? Юнги ведёт их в ванную. И в самом деле, из корзины с бельём, куда, по возвращении, он пошвырял все свои вещички, раздаётся тихое жужжание. Чимин торопливо открывает крышку, и букашка, дребезжа крылышками, устремляется сперва к потолку, но, резко сменив траекторию, влетает в облачко волос. — Нашлось! — восторженно восклицает Чимин, едва не подскакивая от радости. После этой улыбки, красивой до мурашек, исполненной счастьем, у Юнги в животе что-то подозрительно крылато шевелится, щекоча. Силы покидают окончательно, но Чимин успевает подставить плечо. Он буксирует Юнги до постели и под вялое бурчание укладывает. — Эй, ну зачем? — возмущается Юнги, пихая накинутое поверх одеяло, но стоит Чимину присесть на край, затихает под задумчивым взглядом. — Уходишь? Вздохнув, Чимин растерянно обводит комнату взглядом и замирает на расцвеченном предрассветным сиянием окне. — Если это была ненамеренная кража… и с Сердечком всё в порядке, то… Мне пора возвращаться. — С твоим Сердечком всё в порядке, а с моим как быть? — дуясь, сонно ворчит Юнги, и Чимин поджимает губы, глазами ведая о своём сожалении. — Не беспокойтесь, это пройдёт, — уверяет он. — Вы даже не вспомните меня. — Земля квадратная, а динозавры вымерли, потому что переболели ветрянкой, — Юнги фыркает, и на полный недоумения взгляд поясняет: — Я имя своё скорее забуду. Чимин улыбается, нежно, трепетно глядя из-под ресниц, и ловит вынырнувшую наружу и потянувшуюся навстречу ладонь. Гладит ласково, ощупывая с осторожностью запястье. — Я не заберу это воспоминание, — произносит он медленно, ощущая, как напрягается рука Юнги в его. — Засыпайте. Я поцелую Вас в лоб, и Вы забудете случившееся. Но, уверяю, я сохраню всё в памяти. Этот вечер был очень странным, но необыкновенным для меня. — Погоди… А можно и мне сохранить? В качестве исключения, — Юнги взволнованно вздыхает, крепче стискивая пальцы. — Я никому не расскажу, честно. — Я уже слышал это, — с мягкой улыбкой сообщает Чимин тихонько. — А после появлялись клеветнические сказки. А у моего народа, между прочим, тоже есть чувства. — Как и у меня! И вообще… — Юнги цепляет узелок галстука и тянет гладкую ленту на себя, стягивая с шеи. — Жду тебя с обвинениями. Чимин замирает. Фыркает. Склоняется ближе и целует. Юнги улыбается. Хоть это и неудобно делать занятыми губами.