Падуница

С неба маяк кажется блестящей металлической кнопкой старой джинсовой куртки. Ирия рассматривает его каждую ночь ровно до полуночи. До этого времени на небе уютно и сухо, а после шелк небосвода промокает и становится скользким, как шкурка ящерицы. Каждую ночь Ирия вцепляется в него обеими руками и держится, стараясь не слышать неприятного хруста в стремительно теряющих цвет костяшках. Когда перенапряженные суставы пальцев начинают скрипеть, будто покрытый тонкой льдяной коркой зимний снег, падуница разжимает их и отчаянно хватается руками за пустоту. Каждую полночь падуница срывается и несется, разбивая своим телом одно за другим все семь небес. Семь раз удар отзывается в затылке глухой болью, семь раз тысячи невидимых осколков впиваются в натянутую кожу лица. Со свистом рассекая воздух Ирия пролетает через седьмое небо и падает на крышу маяка. Ну, то есть, почти на крышу. На самом деле, конечно, в сеть. Каждая ночь на маяке начинается одинаково. Впрочем, заканчивается тоже. - «Долго ли фараон Семенхепа занимает свой трон?», вопрошает голос богини, и клокочущий рокот обезумевшей птицей бьется о каменные храмовые своды. С небес, разрываемого тысячью когтей и исходящего алой кровью зари на фараона смотрят тысячи полных ярости глаз. Богиня Сехмет нисходит на зов жрицы Бонет… В маленькой спаленке смотрительницы маяка тепло и темно. Через небольшой стеклянный квадратик с рассохшейся и просоленной всеми ветрами рамой видны сверкающие лики небесных сестер, которым повезло родиться на пологих склонах небесных гор. Луч маяка то и дело стирает своей рукой лица звезд, но стоит ему только отвернуться как они снова вспыхивают, наклоняются поближе к земле и вслушиваются в речь упавшего светила. Ирии думается, что по-пластунски шаря у Земли и заслоняя далекие светила этот лучик сияет ярче чем все они, вместе взятые, но едва он поднялся бы чуть выше то, не преодолев и десятой части пути до первых небес растворился бы в свете сестер, словно капля в море. Оттуда, сверху, все видится другим, и на фоне безбрежного моря тьмы трепетный лучик маяка мерцает, как последний феерверк в жизни устремившейся к огню бабочки. Звон звезд, пение моря, танец огня – мгновение не отличить от вечности. Ирия думает: маяк открыт всем ветрам, солнцам, звездам и птичьему клекоту. Он уже целую вечностью восходит вместе с луной и перемигивается со звездами. Наверное, потому я и падаю на него уже 10 лет… Меня тянет маленький клочок небесной безбрежности на земле. Ирия трясет головой и мысленно возвращается в комнату. Звездам кажется, что на земле все меняется очень быстро, и каждый раз отворачиваясь Ирия ждет, что мир за ее спиной изменится. Но в комнате все по-прежнему здесь все осталось по-прежнему. Непоседливый каминный огонек тихо похрустывает поленьями в своем уголке, будто увлеченный обедом пушистый кот. Его переменчивый свет то и дело выхватывает маленькую фигурку, похожую на нахохленную ночную птицу. Сестры птицы – тени – пляшут на стенах каморки, выводя крыльями замысловатые фигуры. Они беспокойные, полусонные и странно-внимательные, как звери, что во сне всегда закрывают только один глаз. В затопившей комнату глубокой синеве сказка Ирии вспыхивает, подобно трепетному огоньку на сквозняке. Она околдовывает фигурку в углу, каминный огонек и сами стены. Также ветер, вечно увивающийся вокруг маяка, притих, уселся на карниз, подщечился, прильнул к щели в раме и слушает. - И Сехмет молвила: если уж ты не смог разгадать загадку моего посланца сфинкса, я опущу свою лапу на твою голову. А когда огонь схлынет… Птица встает со своего насеста и оказывается девушкой в полосатой рубашке. Она подкидывает в камин поленья и Ирия видит, как раскормленный домашний любимец растет и превращается в сказочного монстра. Вот он-то меня, наверное, и затягивает сюда каждую ночь, – весело думает падуница и вдруг вздрагивает, как от резкого удара. Она чует: где-то за тридевять земель ее сестра испуганно съежилась, подобно угасающей лучине. - У Лирии застрял сюжет. – Смотрительница обеспокоенно вскакивает и Ирии кажется, что журнальный столик, задетый ее коленом, мелко трясется от смеха. А вокруг – всё та же всемирная тишина. Она лениво ворочает волнами и колышет маяк, будто большую колыбель. - Что же делать? – недоумевает смотрительница маяка, вопросительно уставившись на падуницу. Высокая, широкоплечая, с вечно растрепанной пачкой соломы на большой голове-тыковке, она напоминает невовремя вышедшего из спячки медведя. - Спасать? - предлагает падуница. Не сговариваясь, они вместе крадутся к лестнице. Почему-то ночью Уна всегда ходит по маяку тихонечко, как по заброшенной, полной хищных мумий гробнице. Кто-кто, а Уна мумий точно не боится, думает Ирия, лопоча своими мелкими лапками по лестнице. А может, она просто не хочет будоражить маяк? Он не спит, вы не подумайте. Только подремывает, да и то на рассвете. Ночью же его каменные внутренности легонько, едва заметно глазу, светятся, выпуская в мир впитанный за день свет солнца – матери всех небесных сестер-падуниц. Уна летит по винтовой лестнице беззвучно, как ящерица по мокрому склону, а Ирия быстро трусит за ней. В маяке много коморок, клетушек и каптерушек. Так Уна и отзывается о них – моя каптерушка. Ирия не может удержаться и заглядывает в каждую, пронзая хрупкий материал дверц своими всевидящими лучиками. За давно немытыми, подкопченными фонарной копотью стеклянными дверцами, будто бы вырезанными из рисовой бумаги, покоятся аккуратно разложенные на дубовых полках астробусии, рекартоны и трулонии, а еще – всякая старая рухлядь. Время на маяке течет по-другому, и каждая из этих старых полосатых швабр и ламп с пощербленными боками и крючками, что держатся на честном слове, тянет на древнюю реликвию. С Здесь старый, невесть откуда прикочевавший хлам кажется вечным, как само море. *** Мы выходим на балкон и Уна дергает меня за рукав. - Ну, где? Перебираю неуверенными пальцами свои лучи, и, наконец, зажав мизинцами очередной, нащупываю связь с Лирией. - Вот она. - Ну, и что дальше? – Совсем рядом раздается сердитый требовательный голос. - Старший из гномов-мастеров прыгнул в озерцо и утонул. А потом его помощник..., – начал встревожен тихий голос. Если Лирия не закончит сказку к утру, то останется на земле навсегда. - Издеваешься. Сначала начальник бригады, потом его помощник, потом помощник помощника, за ними старший инженер... - Пока не найдут утопленный фонарик, из пещеры не выйдут, – огрызнулся первый голос. - Это так решил утопший бригадир? – сварливо поинтересовался второй. - Я. Не затягивай сюжет. - Это я затягиваю? Да что ты тут... На этом месте я и позвала Лири. - Эй, сестра, что случилось с твоим сюжетом? - Ирия, это ты? - услышала я горячий шепот, сопровождаемый возмущенными воплями. – Закольцевался. Я подхватила вирус антивдохновения, и теперь не могу склеить два снова… Уна нетерпеливо дергает меня за подол. - Они позвали морского змея, угостили яблоком, и тот все принес. - Лири, они... - Слышу, сестра, – шепчет мне на ухо падуница. – Пусть тебя хранит душа ночи! В этот момент ветер срывает с ладони падуницы горсть серебряной пыли, и в воздухе вспыхивает тысяча маленьких солнц. Уна с интересом рассматривает полурастаявшую ладонь своей сказочницы, но надолго ее не хватает – уже через несколько секунд Ирия вмиг рассыпается в пыль. Ветер хватает серебряную тучку и уносит ее ввысь – до небес. - Пора, - шепчет маленькая фигурка в полосатой футболке, высматривая в вышине светящийся серебряный хвост ветра. Ее глазки-бусинки сверкают, как две земные звездочки. Ветер ворошит шапку торчащих во все стороны волос. *** Кто знает, может одним утром мы расстанемся навсегда, шепчет призрачный голос. Но не завтра. Завтра точно будет новая сказка...