Поэт

      Каждая строчка давалась с болью, в муках. Чтобы родилась одна единственная, коротенькая, простенькая строчка, приходилось не спать ночами, застывать с раскрытым ртом, забыв поднести к нему ложку с едой. Иногда хотелось прекратить это, заставить внутреннюю мелодию заткнуться, замолчать навсегда.       Душа сжималась, выворачивалась наизнанку, кошки скреблись, втыкая в сердце свои острые стальные когти. И вот наконец на свет выходило оно.       Строчка, за ней еще, и еще, и еще. Оно рождалось, появлялось на свет, приобретало форму в чернилах на листке бумаги, и странная тоска отступала. Кошки с протяжным мяуканьем втягивали когти и отходили от сердца. Теперь они мурлыкали и согревали душу своим теплом. Ведь теперь уже главная боль позади, мелодия не стихла, но стала только громче. Даже если она все еще тосклива, она больше не мучит, она радует, ведь у него получилось, оно появилось — четверостишие.

Мне часто не хватает моря, Чтоб удалить всю эту боль, Рождающую море горя, Изрезавшую сердце вдоль.

      Стихи никогда не появляются просто так. Чтобы написать — нужен толчок, нужна отправная точка. Порыв сильных чувств, который не даст тебе покоя день и ночь.       И у Саши этот порыв был. Было, для кого писать, чем восхищаться, кого любить.       Хорошо бы показать ей эту строфу, чтобы она восхищалась, чтобы слащавая гордость разливалась по телу. Но это же невозможно. Как найти силы, чтобы прочесть ей, чтобы голос не дрожал, произнося эти правдивые строки, чтобы выразить ей свои чувства, чтобы она поняла, чтобы не отвергла…

Хочу покинуть дом, оставить сердце Тебе, тебе поток всех чувств излить В объятиях твоих, и отогреться, И чувство горя безвозвратно заглушить.

      Иногда стихи убивали. Это даже смешно — слышать восхищенные вздохи, похвалы и завистливые фразочки вроде: «Хотелось бы и мне уметь писать…»       Они не понимают и никогда не поймут. Они не услышат никогда эту тихую мелодию, звучащую в голове. Мелодию, которая уже осточертела, которую невыносимо слышать постоянно, которая заставляет вскакивать и ходить по комнате, как бесноватому. Им не дано.       Иногда Саша бормотал что-то на мотив этой мелодии, иногда рычал, не в силах больше ее слушать, злился, кидался подушками.       — Я нормален, мама. — поймав на себе изумленный взгляд матери, заверил Саша. — Я просто поэт.       Люди думают, что поэты — счастливцы. Ведь писать — это так круто. Всего несколько складных строчек, но никто не понимает, что чувствовал поэт, сочиняя их. Да, красиво, замысловато. Но это все, что могут сказать слушатели.       Каждый может сказать — я люблю стихи, и только единицы — я понимаю стихи.       Понять стихи — это так же сложно, как понять автора.       Саша и сам никогда не мог понять, как можно по нескольким строчком узнать все то, что написано в учебнике литературы. Сашу всегда вызывали к доске, когда требовалось проанализировать стихотворение Пушкина, Лермонтова или еще кого-то великого, но Саша всегда растерянно молчал.       Чужие стихи — это просто строчки, написанные черными чернилами по белой бумаге. Свои стихи — это море чувств, эмоций, боли и радости.       — Абрикосов, Абрикосов, — с упреком говорила Марья Степановна и качала головой. — Сам стихи пишешь, а над стихами своих собратьев — она назвала их только так по отношению к Саше — подумать не хочешь.       Саша молча садился за свою парту. Он не будет объяснять. Нет смысла объяснять что-то тем, кто не поймет. Поймут только поэты.

Подай, пожалуйста, подай мне руку Любовь свою вложу в нее тебе. И кто придумали любовь — жестоку штуку. Но не противиться ж теперь судьбе!

      Аленка вложила свои руки в его. Сашино сердце бешено запрыгало в груди. Мелодия зазвучала еще громче. Он влюблен, влюблен безответно, но влюблен так искренне и сильно.       Ее взгляд проплывает мимо Саши и останавливается где-то за его спиной. Аленка как-то странно улыбается, видимо, совершенно забыв о юном поэте. Саша медленно оборачивается, заранее начиная злиться. Он не знает, но догадывается, кто стоит за его спиной.       Морок стоит там, сверкая своими голубыми глазами. Аленка так улыбается только при виде его. Он усмехается и уходит, а Аленкин взгляд становится каким-то отсутствующим.

Ты забываешь обо мне, меня не слышишь, Когда тебя я так отчаянно зову. Ты вечно в сторону другого дышишь, Но что нашла ты в нем — я не пойму.

      — Послушай, это очень важно для меня… — окликает Саша. Морок оборачивается, недовольно щурясь, но складывает руки на груди и облокачивается боком о стену — он готов выслушать.       И Саша рассказывает. Рассказывает все, как есть. Рассказывает о том, что влюблен, что мучается. О том, что он поэт, и старается как можно ярче описать свои будни, максимально используя свой дар красноречивости.       Морок слушает молча. Лицо его остается бесстрастным.       — Пойми, это важно. Поэзия убивает меня, но в то же время я жажду быть поэтом. Я все свои стихи посвящаю Аленке. Она — мое все.       — Ты хочешь, чтобы я отказался от нее в твою пользу, так? Я понял. — Голос его становится холодным, хотя Саша-то ожидал услышать в нем насмешку.       Морок разворачивается и уходит. Но уже у двери он так, чтобы Саша услышал, произносит:       — Ты ведь ей нравишься.       Ком, который только что отчаянно пытался удержаться где-то в районе легких, ухнул вниз. Пришло облегчение, смешанное с какой-то сдавленной радостью.       Он понял. Он смог понять его, хотя не являлся поэтом, в этом Саша был глубоко уверен. Удивительно, что именно Морок стал человеком, понявшим его.       — Я нравлюсь ей… — Саша почувствовал, как мелодия нарастает, усиливается. Но мало услышать это из уст постороннего, нужно услышать это из ее уст, чтобы смогла родиться новая строчка, чтобы мелодия лопала барабанные перепонки.       — Аленка… Я… я люблю тебя! — запыхавшись от быстрого бега, произносит Саша.

Теперь я точно знаю — наши судьбы Веревкой прочной переплетены Теперь я чувствую, когда мы оба любим… Мы будем счастливы, мы оба влюблены.

      Аленка растерялась. Для нее это было так неожиданно, что она раскрыла рот и выронила телефон, который держала в руке. Воздух потрескивал от напряжения. Саша молча ждал ее ответа. Сердце стучало в такт мелодии. Строчки будущих стихотворений вертелись в голове.       — Ты… ты мне тоже нравишься. — видно было, с каким трудом далась ей эта фраза. Саша подпрыгнул от радости. Свершилось, это свершилось. Мелодия теперь стала такой громкой, что заглушала даже удары сердца, не то что доводы разума, твердившего, что Аленке нужно время оправиться от шока.       Повинуясь секундному порыву, он подскочил к ней и поцеловал.       И в ту крохотную милисекунду, когда счастье Саши почти достигло предела, когда сердце выпрыгивало из груди от радости, когда их губы впервые соприкоснулись… она стихла.       Она исчезла, затихла, замолчала. Словно и не было ее никогда — этой мелодии. И как-то пусто стало в груди, словно у Саши отняли что-то такое важное, жизненно необходимое.       Не было больше боли, но не было уже ни радости, ни счастья. Была только пустота и тишина.       Так непривычно жить в тишине. На улице еще ничего — там постоянно гомон, пение птиц, крики уличных мальчишек, скрип тормозов автомобилей, веселая болтовня… Но когда он оставался один в комнате, плотно прикрывал ставни, занавешивал окно и ложился на кровать — становилось тихо…       Жить в тишине — это ужасно. Тишина звенящая — это еще полбеды. Звенящая тишина — это хоть какой-то да звук, а просто тишина, когда не тикают даже часы — еще явственнее ощущается пустота.       Нет, Саша не одинок. Они с Аленкой еще не встречаются, но они теперь часто гуляют в парке, едят мороженое и обнимаются.       Но почему же не звучит больше мелодия, почему же не может он больше вытянуть из себя ни строчки?       — Привет! — Саша берет Аленку за руку, вырывая ее из прострации.       — А…о… привет. — она улыбается. Но улыбается как-то натянуто, неестественно. Внезапно Саша осознает, что после его признания она постоянно так улыбается.       — Морок в последнее время какой-то особенно унылый. — Саша вообще старался не заводить с Аленкой разговоров о Владе. Но теперь, когда тот просто проходил мимо Аленки, удостаивая ее лишь сухого «Здравствуй», и когда Саша теперь постоянно гулял с Аленкой, можно позволить себе заговорить о нем.       — Да… — рассеянно согласилась Аленка. — Он почему-то перестал со мной разговаривать. — После минутных колебаний, она все же решает открыться. — Видимо, я надоела ему. Никогда не думала, что будет вот такой конец нашей дружбы…       И Саша понял. Понял, как ошибался, разговаривая с Мороком тогда на эту тему и прося его отказаться от Аленки. Саша сказал тогда, что Аленка — его все. Но он ошибся. У Саши были родители, был дом, в который он может вернуться, были друзья. А у Морока ничего этого не было. У него была только она, одна единственная — Аленка. Вот для него она была всем. Для него, а не для Саши. И теперь он из-за Саши отказался от нее. Почему он сделал это — вот чего Саша не понимал.       И Аленка теперь несчастна. Поэты живут, чтобы дарить людям радость. А он, Саша — только все разрушает, только портит все, только сеет тоску и разрушает чужое счастье. Аленка сказала — «ты мне тоже нравишься». Она не говорила люблю.

Люблю твой звонкий смех, твои веснушки, Улыбки до ушей — я все это люблю. Но для чужого счастья ловушки Я от себя никак не потерплю.

      — Послушай, это важно! — снова окликнул Саша. Морок резко остановился.       — Чего тебе еще нужно? — прошипел он.       И Саша снова рассказывал. Признался, что ошибался, говорил, что виноват. Говорил что-то о предназначении поэзии, пока не дошел до главного.       — В общем… Ты должен признаться ей!       Лицо Морока выражало искреннее изумление. Помолчав минуту, видимо переваривая всю полученную только что информацию, переспросил:       — Что?       — Иди прямо сейчас и признайся ей! Я знаю, что ты жить без нее не можешь, я все знаю!       Морок стоял, опустив глаза в пол. Саша стоял напротив и не решался больше сказать ни слова. Нет, он уверен, что не ошибся. Но он слишком многого требует, слишком многого хочет, этот вечный эгоист. Но впервые этот эгоист хочет сделать что-то ради чужого счастья.       — Я не могу, — едва слышно выдыхает князь.       — Можешь. Ты должен это сделать! Должен, понимаешь! — и, видя, что эти доводы не действенны, добавляет уже неуверенней. — Хотя бы ради поэзии…

Давай, разбей, разбей уже мне сердце! Осколки каблуками растопчи! Нет места у огня двоим, чтобы согреться! Что, нечего сказать? Тогда молчи.

      — Э… Саш, ты прости меня. — Аленка виновато опустила глаза. — Ты мне правда-правда нравишься, но…       — Не нужно ничего объяснять, — Саша театральным жестом заставил ее замолчать. — К чему тратить слова, я знаю все.       — Прости… — повторила Аленка.       И что-то изменилось. Да, было больно, снова больно. И вместе с болью вернулась та мелодия, и вернулась невыразимо приятная, чудесная способность творить. — Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим       Аленка широко раскрыла глаза, и Саша быстро пояснил:       — Это не я, это Пушкин.       Но теперь Саша понял. Теперь эти строчки говорили, заглядывали в душу и отражали ее. Это были не просто слова, отпечатанные на белом листе. Это были слова, которые отпечатались на его сердце и которые рождали в нем новые, еще не виданные миром строки.       Да. Страдание — вот истинный удел поэтов. Но поэтам необходимо страдать. Тогда, и только тогда, мир сможет быть счастлив наслаждаться излитыми в строчки страданиями поэтов.

Я странник, я — поэт. И утром ранним Встаю с постели в предрассветной мгле. Зачем себя жалеть, ведь я — изгнанник, Ушедший в море на прекрасном корабле.