Близорукость

      — Вот они.       Мать толкнула Лену через порог. Вслед так же грубо был отправлен Лев: мальчик четырнадцати лет с непробиваемо серьезным выражением лица, словно он понимал весь сок ситуации. Рослый мужчина широко и гадко осклабился, поправил атласный бежевый галстук, сверкнувший на графитовой рубашке теплым бликом в свете лампы, и наклонился. Цепкие пальцы схватили Льва за щеки, оценивающе поворачивая голову из стороны в сторону. Лена, вмиг распознав неясный угрожающий посыл, прильнула к брату и обняла его руку своими.       — Хорошие, — улыбнулся незнакомец и выпрямился. — Документы у тебя? Свидетельство о заключении брака и об усыновлении?       — Все у меня, Валентин. Ты только не забудь то, что обещал…       Лену и Льва швырнули вглубь коридора, где в конце друг напротив друга находились две двери. Обе были приоткрыты, за обеими прятались окутанные мраком детские с маленькими кроватками, игрушками и комодами. Лев усадил сестру на цветастый ковер, обнял, утирая с щек дорожки слез. Из-за стены доносилась приглушенная ругань, а Лев прятал под ладонями маленькие ушки и шептал: «Ничего страшного, ничего. Все хорошо».       Мать представила Валентина за неделю до этого дня. Сказала, что незнакомый мужчина — ее новая любовь, и они женятся. Лена помнила, как испуганно сжималось сердце уже при этих словах и взгляде Валентина в сторону брата, но последний ее успокаивал. Не мать. Матери не было дела до детских слез и желания получить немного тепла. Ей хотелось только денег, которые она с упоением тратила на хорошую жизнь и статус. Лена почти не помнила материнских наставлений, зато прекрасно помнила, что каждый ее день начинался и заканчивался братом. Страшное дело — подростку четырнадцати лет поднимать восьмилетнюю девчушку, но Лев неизменно выполнял родительский долг со всеми его тяжбами: и постирает, и уберется, и домашнюю работу сделать поможет, и белокурые косы заплетет.       Когда Валентин тяжело завалился в комнату необычайно запыхавшийся, а тишина за его спиной затаила страшную истину, Лену выкинули за порог. С тех пор дверь к брату была заперта особенно черными вечерами. Тогда, когда ребра стискивал тугой спазм, когда надежда начинала угасать, а слезы переставали капать из детских глаз за неимением адресата.       Лена не могла объяснить, что происходит, но в сладковатом до гнилости поведении Валентина она явственно ощущала угрозу. Масляные взгляды часто падали на лицо Льва, а руки забирались на узкую детскую поясницу. Лена протестующе лезла обниматься, прячась на родной груди, потому что знала: в этот же миг внезапно охладевший, будто выгоревшее поле в летнюю пору, взгляд охватывал ее с ног до головы. В какой-то момент на тумбочке Льва появились таблетки, а Валентин объяснил, что тот плохо спит. «Слишком неспокойно», — улыбался он детскому терапевту, который выписал направление к психологу по причине травмы. «У детей пропала мать через неделю после свадьбы, — шептались медсестры в коридоре между собой, пока Лена ждала конца приема. — Бедняги! Как сложно, наверное, остаться с отчимом. Мужчины — они же… такие ветреные…»       Была ли ветреность греховной — Лена не знала. Но точно знала: уединение отчима с братом — это что-то неправильное. Что-то липкое было и в попытке Валентина сдать Лену сначала в интернат закрытого типа, потом в кадетскую школу. Но он неизменно был слаб перед просьбами Льва. Как только брат потребовал оставить сестру — отчим внезапно сдался и прекратил попытки разлучить родственников. В этом уступническом поведении — как бы оно ни было детям на руку — сквозило враньем, но Лена точно понимала: «Меня не любят».       Несколько раз девочка пыталась пожаловаться Льву, что ее пугает Валентин. Что он странный. А после откровения ей случилось провести целый день в кладовке под замком. Спать позволили в кровати. Медленно, но умело Валентин вкручивал в голову Лены мысль: ее никто не услышит, жаловаться бесполезно. Якобы все, что он делает — проявление чистейшей любви и милосердия. «Я не просил вас, не хотел усыновлять. Но мне пришлось. И я делаю все, что могу», — диктовал отчим. Совсем скоро он начал хватать Лену за руки и встряхивать. «Не расстраивай брата. Не говори, что я тебя бью, а то он будет очень опечален», — советовал Валентин. Лена плакала и верила.       В одну из ночей, самую темную из всех в доме отчима, Лене не спалось. Поднявшись за стаканом воды, она застала картину, что навсегда отпечаталась в памяти: спящего Льва и склонившегося над ним Валентина. Тот что-то делал, но Лена и под пулей не смогла бы описать это. Наутро попытки поговорить с братом не увенчались успехом. Лена закрылась.       А потом отчиму стали поступать грубые звонки, крикливые голоса звучали в динамиках. Вскоре они внезапно прекратились, но произошло нечто новое: Валентин начал показывать детям оружие, научил Льва пользоваться пистолетом и доверил ему один из стволов. Ревниво смотрела Лена на то, какая сила оказалась у Льва в руках. Вот бы объяснить ему! Найти хоть десять слов, чтобы передать весь страх, который девочка испытывала каждый день. Чем старше становилась, тем чаще во снах Лена видела, как в ночи украдкой вытягивает у брата оружие и через несколько жалких минут направляет дуло пистолета в сторону отчима. Как щелкает затвор, как нелегко поддается курок, как пуля со свистом вылетает из черной пасти… но ни разу не достигает назначенной цели.              Валентин сразу уготовил для Льва ослепительное будущее. Лена не должна была выглядеть на фоне брата мертвым угольком. Когда она получила возможность пойти в университет, то действительно прониклась к отчиму болезненным чувством благодарности. Даже самые черные воспоминания не могли задушить жирный авторитет мужчины, вбиваемый силовыми ухищрениями много лет.       Цену за обучение Льву Валентин не выставил, размазано попросив того вести себя славно и найти где-нибудь работу. А вот Лена получила чек сразу же. «Будешь убираться в моих заведениях», — сказал отчим, когда Багратионова поступила на бюджет. Валентин приводил Лену в странные затхлые бетонные коробки, похожие на бордели. Много комнат, администраторская стойка, помещение с детскими вещами… Какое же тревожное впечатление производила на нее каждая смена в «заведениях», каждая случайная встреча с мерзкими пузатыми толстосумами, каждая маленькая деталь. Лена видела, что игрушки преимущественно мальчиковые. И чем больше она успевала выдрать острых подробностей чужого бизнеса, тем тяжелее становилась собственная ноша; Лена утаивала даже от себя, что все эти годы прекрасно знала о происходящем с братом, накачанным успокоительными. В зеркало смотреться становилось все неприятнее. Со временем к истеричным воплям совести Лена привыкла, и они задохнулись в рутинной грязи.       Брат и сестра жили слишком разными жизнями, будучи на одном участке, на одной территории. «Он счастлив теперь. Теперь отчим его не трогает, дает все… Я просто… Я просто потерплю», — уверяла себя Лена, вытирая пол потасканной тряпкой.       Стерпелось. Обучение подходило к середине, а Лена все так же убиралась в зданиях, куда возил ее Валентин. Работу она выполняла чисто: протирала все поверхности, скрупулезно разбирала комнаты, сжигала вещи, мыла обивку сидений. Мерзкие приятели Валентина радовались «бесследности» бизнеса. Со временем отчим за грязную работу начал хорошо приплачивать. Хватало и на шмотки, и на косметику, и на развлечения.       Однажды Лену привели на объект в обычное время, но там она встретила еще одну девушку примерно своего возраста. Ее звали Элей. Дружбы с миниатюрной брюнеткой не сложилось: они уже через полчаса оттаскали друг друга за волосы, а после получили от отчима хороших тумаков. Но и ошибок в расписании больше никто не допускал.       К двадцати трем годам Лена на объекты ездила сама, знала некоторых клиентов в лицо и несколько раз заставала конец сделки. Объекты, где Валентин проводил работу, сменялись быстро, что дни на календаре: только и успевай отрывать бумажку за бумажкой. В какой-то момент появились камеры наблюдения — новый писк моды среди ублюдков, улучшенная система контроля — Лене приказали протирать и их. Какая нелепая глупость.       Девушка взглянула в черный бездушный глазок, покачиваясь на хромом табурете, и поправила белую медицинскую маску.       — Сука, пыль ему убирать. Ублюдок. Чтобы ты кашлял этой пылью!