В кошмарах

      Ветер набросился на ставни, как лев, оконная рама задрожала, будто в ознобе, и Микаса проснулась, рывком вынырнув на поверхность сознания из глубокого сна. Кругом ничего, кроме темноты, кроме ветра с дождем, который ворчал за стеной, как зверь, кроме биения сердца — громкого, быстрого — и дыхания Эрена за спиной.       Микаса лежала лицом к стене, чтобы убедиться в этом, она протянула руку и ладонь коснулась шершавой штукатурки. Кровать стояла возле стены, никакой тумбочки, никакого стула между ними, и Микаса лежала почти вплотную.       Она прислушалась: дождь усиливался. Звук четких ударов разрозненных капель о ставни слился в единый шум льющей с неба воды и ветра, подвывающего ей в такт.       Ещё с вечера Микаса знала, что погода испортится. То ли ветер ей подсказал, то ли птицы, то ли кровавый, режущий глаз закат. Когда-то ребята в шутку гадали о погоде по ночным позам Бертольда Гувера, но если Эрен хотел знать настоящий прогноз — он спрашивал у Микасы. Микаса не знала примет и не очень-то внимательно наблюдала за мелкими переменами в поведении животных и птиц, но почти никогда не ошибалась и если говорила, что будет дождь — к утру начинался дождь. Армин считал, что это остаточная память её детства, наверняка её отец — охотник — хорошо разбирался в приметах и знал какие-то хитрости определения погоды, и после Микаса невольно воспроизводила это ненароком полученное знание, а Эрен и Армин, выросшие в городе, не умели подобного даже близко, хоть Армин изредка мог предсказать похолодание по направлению ветра. «Северный ветер добра не несет» звучало иногда в голове смутно знакомым голосом, и Микаса думала, что это голос отца.       Ветер набросился на ставни снова, Эрен коротко вздохнул за спиной, словно что-то дурное привиделось ему во сне. Микаса собралась обернуться, чтобы положить руку ему на грудь, успокоить, потому что ласковое прикосновение способно отогнать самые дурные сны, но её тело вдруг стало тяжелым, словно набравшись водой, и она широко распахнула глаза, вглядываясь в укрытую чернотой стенку.       Нет никакого Эрена. Ты убила его и похоронила отрубленную голову под деревом на холме.       Но ведь он дышит! Дышит прямо у неё за спиной! Микаса слышит его глубокое размеренное дыхание, и ещё он вздохнул, как от дурного сна, и ещё он…       Это всё ветер. Ветер шуршит в ветвях почти сросшейся с домом сливы. Ветер завывает в печной трубе.       Микаса затаила дыхание. Она не могла успокоить пустившееся галопом сердце, но постаралась лежать тихо, дожидаясь, когда оно уймется и войдет в нормальный спокойный ритм. Она размышляла о том, какой жуткий ей приснился кошмар. Сотни колоссов шли по земле Парадиза, через леса, через города, через несчастную измученную Шиганшину. Колоссы вошли в море и море рвануло вверх разогретым паром, море вскипало вокруг их раскаленных ног, похожих на живые колонны. Если бы это случилось в реальности, мир погиб бы. Мир не выдержал бы.       И он погиб. Почти. Ты понимала всё это, потому и остановила Эрена. Собственной рукой, собственным клинком. Опомнись!       Слух мог сколько угодно её обманывать, и тогда Микаса вслушалась всем телом, кожей, спиной. Как лежит одеяло? Одеяло лежит так, словно она укрыта им не одна.       Это угол зацепился, и одеяло слегка натянулось.       Если бы Эрен ещё раз вздохнул во сне — громче, определеннее, — и повернулся на другой бок, оцепенение спало бы мигом. Ну же, перевернись, молила Микаса, вглядываясь в кромешную темноту, к которой глаза не могли привыкнуть, потому что не было ни единой искорки света, словно она не в доме, а под землей.       Может быть это Эрен убил и похоронил тебя?       Ветер усиливался вместе с дождем. За ставнем бесновалась настоящая буря и должно быть сверкали молнии, которых Микаса не могла видеть, потому гром застал её врасплох. Он сотряс весь дом от чердака до фундамента и треск — объемный, ощутимый, — прошел сквозь кровать, сквозь тело Микасы, и она почувствовала, что плачет. Слезы стекали по одной стороне лица и впитывались в подушку. Пожалуйста, Эрен, взмолилась она, не в силах пошевелить губами, сделай хоть что-нибудь, докажи, что ты у меня за спиной, что ты спишь рядом, иначе…       Это был не кошмар. Напротив, тебе приснился хороший сон, словно вы живете с Эреном вместе, в доме на краю леса, в доме, похожем на дом родителей, и Эрен, как папа, возвращается с охоты с добычей. Но этого никогда не было. Это счастливый сон, мечта.       Ещё минута, дольше она не выдержит и лишится либо сознания, либо рассудка. Надо обернуться. В одно движение, это легко. Обернуться, глянуть через плечо и убедиться, что Эрен там, на другой половине постели, спит так крепко, что никакой буре не под силу растормошить его. Она тут же упрется в грудь Эрена или в его плечо. Кошмар рассеется. У него больше не будет власти над её разумом, когда она убедится, что это просто дурное видение, напугавшее её во сне. Начинался дождь, и ей почудилось, что это море шипит под ногами колоссов, шагающих по приказу Эрена. Ветка сливы ударила в ставень, и Микасе почудилось, что она взмахивает клинком и лезвие опускается…       …на шею Эрена. Ты слышала с каким хрустом разъединились его шейные позвонки. Его голова казалась такой тяжелой, а волосы гладкими. Его губы были горячими, а глаза открыты и в них ещё мгновение сохранялось сознание, словно он чувствовал, как Микаса целует его.       — Хватит! — взмолилась Микаса вслух.       Спазм сжал ей горло, она хотела закричать, но из груди вырвались только глухие рыдания. Пускай Эрен услышит, пускай проснется, растолкает её, утешит и скажет, что она рыдала во сне, как маленькая девочка, которая перепугалась грозы. Но Эрен не просыпался и не клал руку ей на лопатку, как делал когда-то в лагере беженцев, чтобы разбудить, когда они собирались улизнуть из барака пораньше, навстречу очередному его предприятию: ловить ящериц, ставить силки, следить откуда подвозят хлеб к общей кухне. Пусть он её разбудит, потому что она всё ещё спит и прямо сейчас переживает такой кошмар, от которого самостоятельно не проснуться. Кошмар-оцепенение, кошмар-каменная плита.       Ты знаешь.       — Нет, ничего я не знаю.       Сейчас Эрен проснется и спросит: с кем ты разговариваешь, Микаса? Он шумно выдохнет, натянет сбившееся одеяло ей до самого подбородка и скажет, что она снова раскрылась во сне и от этого ей снится всякая чушь. Обнимет её и тут же снова провалится в сон. Потому что он на самом деле спит рядом. Если бы Микаса его обезглавила и поцеловала остывающие губы, то как она сама оказалась бы здесь, в этой комнате, на этой кровати? Как она выжила бы и как сохранила рассудок? Всё говорит против этого. Должно быть она и в самом деле сошла с ума, раз всерьез обдумывает реальность ночного кошмара.       — Эрен! — позвала она громко, вытерев слезы об угол подушки. Пусть она разбудит его, и он после долго ворчит, что она не дала ему выспаться. — Эрен!       За спиной, вместе с новым раскатом грома, Эрен перевернулся на другой бок и его дыхание обдуло Микасе открытую шею.       Ты свихнулась, Микаса.       Микаса притянула одеяло к груди и подумала: ну и ладно.