Во тьме ночной

Колокольчик прозвонил ровно по местному времени в n-сити. На ринг, куда были направлены прожекторы и одновременно весь имеющийся свет, вышли двое: один здоровый бугай, которым непослушных детей пугают, и мелкий сопляк, жилистый по сравнению с амбалом, может, ловкий, но без шансов на победу. У них разные весовые категории, но это ведь бои без правил. Главное — жить по-кайфу, без сожалений, без ума, без смысла, без сожалений. И без зубов, если настроение в говно, причем у обоих. Вот приуныл — закрутилось, завертелось вместе с резьбой, а потом и маменькой, единственной оплакивающей твое червивое тело под землей. Умирать заживо — страшно, очнуться в гробу вместе с болью в башке и понять, что ты тогда вот проиграл — еще страшнее. Победа с летальным исходом и победа, даже если придется умереть — все-таки разные понятия. Проиграть и умереть, проиграть — выжить. Но сейчас никто умирать не собирался. Наоборот, все хотят так жить, что подбадривают на больший выброс адреналина, нейронные нити связуются быстрее, колокольчик звенит. ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! Судья не объявляет противников. Здесь они никто. Твое имя ничего не значит на ринге, пока ты не победишь. Ты — Никто. Это общее название для всех по условию. Это то, что сближает тебя с другими, пока вы на одной волне, пока их череп не окажется раздроблен твоим кулаком. Пока судья не назовет твое имя. Двое сцепились в один миг, земля загрохотала под ступнями обывателей, стимулирующих свои эмоциональные порывы и болеющих то за одного, то за другого. Им неважно кто победит, главное процесс, то есть, даже не участие, а в этом случае наблюдать со стороны. Быть на ринге — как в диких джунглях, и кто по итогу охотник, а кто жертва — исход непредсказуем. Чаще всего на одре славы или смерти находится местный молодняк, редко, кто потягивается сюда с середины или краев города — это как посмотреть. Для взрослых дяденек здесь это все игра, им нет дела до этих сорвиголов, а для мальчиков — настоящий бой, максималистично, необдуманно, необузданно. И по этому эти брюхатые джентельмены предпочитают такое — это один большой балаган. Юркий парень использует все запрещенные приемы в свою пользу: 1 — удар головой; 2 — удар в спину; 3 — удар в затылок; 4 — просовывание рук под руки противника за боковую линию туловища; 5 — удар локтем. Старший его противник тоже не пасовал. Еще бы, перед такой мелюзгой нельзя ударить грязью в лицо. Он приятно смакует мысль, что за пару приемов доведет мелкого до мольбы, и тому тогда не отвертеться от пожизненного долга за великодушное решение сохранить этому молокососу жизнь. Мужик с гортанным ревом кидается на парня, и тот за пару ударов оказывается раскинутым по канату. Судья объявляет двух-минутный перерыв, и горилла самодовольно отступает к своей стороне. По лицу парня бьют какой-то ссанной тряпкой — вертится на языке. — Эй, соберись, сопляк, — мужчина за «полем боя» протягивает тому стакан, тот берет его. Пустой. «Сопляк» оборачивается на него с недоуменно-разраженный выражением лица. Старый хрен невесело усмехается, ничуть не задетый щенячьей капризностью. — Это для глаза, балда. Стал бы он ему еще предлагать здешнюю воду с жесткими примясями, которых даже в школе не проходят. Он его не на помойке нашел. Вообще-то на помойке, но этот экземпляр был, как минимум талантлив, как неограненный алмаз среди остальных маменькиных сыночков, только-только от сиськи оторванных. Парень сплевывает сгусток крови вместе с осадком от проигрыша и выходит на поле. Звенит звонок. Все повторяется. Пацан оказывается прижат к полу, но молчит. Сломан, но не сломлен. Он подрывается с места, как только хватка напавшего ослабевает и мелкий рычит. От того, что его недооценивают (хотя это и играет этому дураку на руку, но противоречит его личному кодексу чести и уважения). Вот он, каков паинька, никогда не сравнивает с землей своих противников в моральном смысле. Только в материальном мире. Он за пару ударов, одолевшей его тельце ярости укладывает бугая на лопатки, тот остается лежать в обмороке до последнего тика секундомера. Дуракам везет, думает мужчина поодаль от ринга, наблюдавший за боем. Они встречаются в раздевалке, воняет потом и дурью еще хлеще, тут нет даже дырки в стене для воздуха чтобы разбавить смрад. Невысокий мужчина заходит и запах дорогого одеколона смешивается с этим благовониями, но едва ли можно различить посторонний запах в этой мешанине. Парню удается и он поворачивается к источнику. Мужчина стоит совсем рядом и смотрит с каким-то приказом и укором, как на нашкодившего щенка. — Даже когда я выигрываю твой взгляд не меняется, — парень тянется через него к полотенцу на лавке. — В таком месте обращайся ко мне на «вы». Мы договаривались, — педантично замечает он, неизменно наблюдая, как победивший боец протирает лицо от пота. — Ладно, мистер, — он достает какую-то сумму выиграша из сумки. — здесь все 60 процентов. Он знает. Эрен никогда не подводит, когда дело касается денег. — Собирайся быстрее, — сухо командует мужчина, оказываясь в проходе. — А что? У вас хорошее настроение? — Не ерничай. Машина на парковке возле бара. Парень отзывается «ок» уже в пустом помещении. Собирается резче, ему скорее нужно быть дома.

Enjoy the silence

Йегер выходит из секретного подземелья у пивнушки, чувствует как сумеречный ветер обдает лицо, покрытое испариной. Леви наблюдает за его первыми секундами на свежем воздухе. После драки в закрытом подвале, первое, что хочешь — выйти наружу, и неважно, при смерти ты, что еле кишки за собой волочишь, или на коне с короной. Эрен спешит к машине, не заставляя водителя ждать. Плюхается на переднее сиденье, закидывает руки за голову, располагается на них поудобнее, блаженно закрывает глаза, слушая шепот мотора у прогревающейся машины. Леви сидит за рулем, смотря на уединенное лицо парня и, тихо горестно вздыхает, вспоминая, какая у того жизнь. Эрен первый из его бойцов, кто вызывает у него такие чувства. Леви впервые в своей жизни позволяет таким чувствам присутствовать в его мыслях. На пол пути парень уже не дремлет, у него есть растущее желание завести разговор, но это будет значить, что дело идет к привязанности, чего Эрен не хочет. В его нынешнем положении он старается вообще не заводить каких-то знакомств, чтобы потом не жалеть. Гиблая тактика, но об этом предпочитает отмалчиваться. Он молча смотрит сквозь лобовое стекло, на синее облачное небо, на деревья между машиной. И надеется, что тренер также будет играть в молчанку как и всегда, но потом Леви заговорил: — Как твоя мать? — Нормально. Врач говорит, прогресса нет, но и в минус она не уходит. Короче, никак, не знаю… Как будто где-то между, в пустоте. — Понятно. Эрен уже ворчит дальше в руку: — И зачем надо было такое спрашивать, если теперь молчишь?.. — Эй, я вообще-то умею говорить. Можешь забрать 50 процентов выигрыша. Эрен повернулся к Леви в недоуменном немом возмущении. Ему нужны были деньги, но это все выглядело постановой. Аккерман итак давал ему достаточную сумму, хоть и хватало на лечение этого впритык, а тут с ничего они прямо делят долю, как закадычные друзья. И молодой парень на горячую голову отказывается. А потом жалеет. Ну правда, не дурак ли? — Не упрямься, мелкий, думаешь, я это из жалости делаю? Дебил ты, у тебя мать в плачевном состоянии, думаешь, что-то может касаться жалости- — ЛЕВИ, ОЛЕНЬ! «Сам ты олень» чуть не вырвалось, но мужчина затормозил, заметив боковым зрением синюю шкуру. И застыл. Все застыло, только ночной туман, стелющийся вдоль дороги, кольцами выходил из-под замеревших колес. Впереди стояло величественное, расправившее крылатые плечи животное. Его огненные, адские глаза, подсвеченные искусственным светом фар, смотрели в- нет, сквозь людей в машине. По спине пробежал холодок, и Эрен с ужасом понял, что не может пошевелится под взором этих рыжих закатных радужек. От оленя веяло холодом, смертью, он был голый, у него не было кожи на крупе, брюхе, и стоял он на убогих тонких копытах, неряшливо обернутых в лохмотья кожи. Он продолжал смотреть, смотреть, смотреть, смотреть, пока порывистый мгновениями ветер проветривал его скелет, торчащие ребра. Еще молодые зеленые деревья, нагие, в последствии минувшего зимовья, клонили свои веточки к боковым окнам машины, царапали стекла. Какая-то ужасная старушка умножилась, ковыряла корпус машины множественными морщинистыми пальцами, с окунутой во временную серость кожей. ДЕРЕВЬЯ ШАТАЮТСЯ И СКРИПЯТ НА ДРОЖАЩЕЙ ЗЕМЛЕ БАРАХТАЮТСЯ КАМНИ ВСЕ РУШИТСЯ ТВОИ НАДЕЖДЫ РУХНУЛИ ОНА УМЕРЛА УМЕРЛА УМЕРЛА Олень с присущей оленям грацией отпрыгивает в кусты, пархая в воздухе, как в замедленной съемке. Эрен отходит от увиденного. Леви сидит рядом. Леви рядом. — Эрен, Эрен, — зовет он его и трясет за голову, не зная, что еще должен делать. — что случилось? Ты весь бледный. — Там… — он пытался отдышаться и морщился от увиденного, как от физической боли. Но болела только голова, не смотря на гематомы по всему лицу — Там- ты видел? Оленя… Его видел? — Да, видел. Спокойно отвечает мужчина и садится обратно на сидение, когда паникующий парень выравнивает дыхание. — Что это было? Это животное… страшное, мертвое, он был синий… Эрен смотрит на учителя, ища каких-то объяснений, будто они у него были. Леви только смотрит в ответ с сочувствием и мягкой, кроткой улыбкой, стремясь выразить обильную поддержку, без грамма понимания парня сейчас. Как врач, в сотый раз наблюдающий реакцию пациента с неизлечимой болезнью. Боец стушевался под его взглядом с легким стыдом, он перенервничал, на нервной почве мерещится всякое, но глубоко внутри чувство тревоги не покидало на физиологическом уровне. Олень будто поселил или укоренил семя раздора в самом себе. Парень схватился за голову на короткое время, только чтобы заставить свое тело расслабиться. Ему это удается, и, пока эффект действует, Эрен откидывается на спинку сидения и отрешенно смотрит в окно. Дальнейшая дрога проходит под сопровождение легкого меланхоличного блюза, который даже закоренелого невротика расплавит в лужицу. Йегер уже засыпает на припеве бессмертной «What a wonderful world» в исполнении ее владельца, Армстронга. Леви делает крутой поворот на указателе, его пассажир уже спит, мужчина дает себе вольность озвучить назойливую, как голос певца из приемника, мысль: — Проклятье… Джазмен допевает свою песню на сладкой ноте.