Идущие на смерть

Томас

      — У меня есть человек, который справится с этим.       Он так надеялся услышать эти слова, узнать, что получит то, о чëм пришёл просить давнего врага, унижаясь перед ним, что даже растерялся, не веря собственным ушам. Глава Чëрной Крови, организованной преступной группы, составляющей самую грозную и сильную часть триады, остаëтся до равнодушного спокоен. А Томас, сжав дрожащие от подступающих слëз губы, судорожно кивает, стараясь сдержать очередной эмоциональный порыв. Перед этим человеком нельзя давать слабину: глава, известный под прозвищем Гриф, непредсказуем и жесток. Томас знает, тот вырывал языки и кастрировал многих своих подчинённых, доходя до безумного и физического, и психологического насилия в своём стремлении создать непобедимый отряд самых верных марионеток. Но он обладает неоценимым влиянием, выражающимся как в финансовом благосостоянии, так и в численном отношении беспрекословно подчиняющихся ему солдат, а потому представляет собой самое надёжное и сильное звено цепи, способное привести Томаса к убийце своей дочери и реализации дальнейшего его наказания.       Томас Рид — окружной судья, долгие годы честно служивший своей стране и еë народу. Томас вëл праведную жизнь, ходил в лютеранскую церковь, подавал милостыню, воспитал единственную дочь и с нетерпением ждал рождения второго внука. Жена его, достопочтенная миссис Рид, скончалась менее полугода назад от рака желудка, Томас не успел оправиться от этого удара, как в собственном доме среди бела дня была жестоко убита его беременная дочь, её супруг и их общий шестилетний сын.       Он уже долго пытался искоренить зло, приносимое влиянием триады, возросший наркооборот и контрабанду оружия, но преминул своими принципами ради возмездия.       Дело о массовом убийстве с особой жестокостью возбудили сразу же, оперативники осмотрели место преступления, допросили соседей и друзей, провели вскрытие — и на этом расследование достигло мëртвой точки. У следствия нет ни одной улики, ни одной зацепки. Томас не смог смириться с тем, что полиция будто намеренно бездействует, чтобы выждать нужный срок и отправить дело в долгий ящик нераскрытых преступлений, поэтому надеялся проинициировать перевод дела в ФБР, подал официальное прошение, но не получил никакого ответа. Он, пятидесятидвухлетний одинокий старик, за последние полгода постаревший будто на целую жизнь, не получил никакой помощи от государства, которому служил три десятка лет верой и правдой.       И теперь, придя на поклон к своему заклятому врагу, самому страшному человеку преступного мира, он слышит заверение о возможности найти и наказать убийцу. Томас счастлив и плачет.       Как хорошо, что Нелли не застала этого кошмара и ушла раньше.       Гриф, грузный гладковыбритый мужчина, пишет что-то на маленькой бумажке и передаёт еë Томасу. Тот читает: адрес и дата — завтра в двенадцать, насколько может сориентироваться, место где-то на окраине, у федеральной трассы, но точный адрес ему незнаком. Он поднимает вопросительный взгляд на мафиози.       — Не задавай вопросов о методах и не вздумай спорить. Не учи её делать свою работу. Об оплате договоритесь, но деньгами не берëт, — Гриф делает паузу, подзывает своего подчинённого, мрачной тенью застывшего у дверей, и что-то быстро ему говорит. Тот, получив указания, спешно покидает комнату. — Человек она странный, но надёжный. Никого лучше не найти.       — Я Вам очень благодарен.       Томас нервничает, пытаясь запомнить все рекомендации посредника. Гриф ухмыляется, но выглядит искренне довольным.       — Слова в наше время стоят мало, что мне твоя благодарность? — ухмылка мафиози принимает вид гадкого, ехидного оскала. — Запомни то добро, что мы тебе сделаем, а потом отплатишь нам, когда придёт время.

***

      Томас не то чтобы волнуется, он по-настоящему в ужасе от предстоящей встречи. Про человека, на которого его навёл Гриф, ему фактически ничего неизвестно: это, видимо, женщина (этот факт поначалу удивил Томаса, но он себя одëрнул), достаточно исполнительная и ответственная, чтобы заслужить такое доверие своего босса, и при этом достаточно странная, чтобы заставить того говорить о ней такими формулировками. Что он вообще имел в виду? Судья, по долгу службы знакомый с тонкостями преступного мира и тем, как ведёт дела именно Гриф, не может представить кого-то, кого этот беспощадный и безнравственный человек, не щадящий даже своих подчинённых, может искренне считать странным.       Неужели он встретится лично с исполнителем, с человеком, на чьи плечи он возложит опасный труд поиска и дальнейшего наказания убийцы? Томас находит в себе решимость остаться на месте только из-за мыслей о дочери и внуках. Он считал себя праведным и добрым человеком, а теперь пришёл на поклон к главарю крупнейшей преступной банды, договорился о встрече с какой-то убийцей и ждёт её в каком-то премилом, Богом забытом придорожном кафе. Навевает ассоциации с комедийным сюжетом, и Томас засмеялся бы во весь голос, если бы не прорыдал прошедшую ночь.       Он смотрит на часы. Ровно полдень. Он пришёл сюда заранее, и сидит уже минут пятнадцать, заказал кофе со сливками, стремясь создать впечатление простого белого воротничка в рабочей поездке, а не заказчика убийства. Помимо него, в кафе ещё семь человек: двое подростков крутятся у музыкального автомата, молодая парочка общается за дальним столиком, наслаждаясь свиданием, и ещё двое работяг сидят у барной стойки, поглощая пережаренные яйца с беконом и общаясь со снующей туда-сюда официанткой средних лет.       Атмосфера кажется умиротворяющей, и, наблюдая за размеренной жизнью мирного заведения, Томас почти забывает о цели своего прихода. Дети задорно спорят о том, какую пластинку включат следующей. Молодая парочка очаровательно воркует у себя в углу. Официантка смеётся над сальными шутками работяг, подмигивая то одному, то другому мужчине.       Но в дверях появляется она. И Томас ощущает, что всë вокруг будто перестает быть прежним, теряет краски, и неописуемое гнетущее чувство накрывает его, точно куполом. Хуже всего то, что он не может объяснить, с чем оно связано. Женщина выглядит довольно обычно, хотя, скорее, непримечательно. На ней строгий брючный костюм без галстука, сверху на пиджак наброшено длинное чëрное пальто, а тëмные волосы неясного оттенка подстрижены под стандартное каре с ровной прямой чëлкой. Она совсем не выглядит как стереотипный фрик или отморозок, способный на выполнение грязной работы.       Она стремительно идёт к столику Томаса. И тогда, получив возможность рассмотреть женщину вблизи, Томас понимает, что натолкнуло его на неприятные чувства.       Еë почти белое, совершенно беспристрастное лицо выглядит как восковая маска, лишённая малейших выражений. Чëрные глаза, такие насыщенно глубокие в своём оттенке, что кажется невозможным биологически, смотрят прямо и холодно, пустой взгляд, отстраненный и презрительно-строгий одновременно, пригвождает Томаса к дивану. Он ловит себя на том, что не может пошевелить ни мышцой, и подобное ощущение слепого ужаса в условиях беспомощности он испытывал неоднократно в приступах сонного паралича.       Он не может понять, сколько ей лет. Издали она выглядела довольно зрелой, но теперь её гладкое лицо, не имеющее даже намёка на мимические морщины, не позволяет дать ей больше тридцати. А ещё Томас замечает, как она двигается: уверенно, быстро, ловко, но бесшумно и осторожно, будто бы не касаясь пола и остальных предметов на самом деле. Она подходит к самому столу.       — Мистер судья?       Томас теряется, но, спохватившись, кивает, мысленно ругая себя за то, что не нашёл в себе ни сил, ни голоса ответить словами. Незнакомка садится на противоположный диван, коротко оглядывается и возвращает немигающий взгляд на судью. Тот даже смущён таким пристальным вниманием.       — Мне поручили Ваше дело.       Еë голос низкий, глубокий и будто фактурно бархатный. Но тоны и интонации, абсолютно отсутствующие, придают ему безжизненность, соответствующую еë общему образу.       — Здравствуйте, — Томас мысленно хвалит себя за то, что может говорить. — Я… Я готов ответить на любые вопросы.       Вообще-то, он слабо понимает, что должен говорить и делать. Он никогда не нанимал убийц до этого. К тому же, Гриф толком не проинформировал его о том, как эта наëмница (или любой поисковик и киллер вообще) ведёт дела, поэтому он чувствует себя довольно глупо и нелепо, но надеется на профессионализм исполнителя.       Она опускает руку во внутренний карман пальто и достаёт какое-то устройство, которое, оказавшись на столе, предстаёт перед Томасом обычным сотовым телефоном. Он замечает: модель с сенсорным дисплеем, но не инновационно-передовая.       — Я буду звонить на этот телефон каждый день, — она снимает блокировку на телефоне и бросает взгляд на высветившийся экран, — в двенадцать часов шесть минут. Ждать не собираюсь, не взяли трубку в первый раз — ждёте следующего дня, чтобы получить от меня отчёт по ежедневной проделанной работе. Наши дела ни с кем не обсуждаете: ни с друзьями, ни с полицией, ни с Грифом. Начинаете искать другого человека, я не слушаю объяснений и бросаю дело. Обо всëм, что мне понадобится, я узнаю сама, не мешаться и не навязываться, делать всë, что скажу. У Вас есть вопросы?       Томас кивает и забирает телефон со стола. Его на задевает то, что она проигнорировала его стремление ответить на все еë вопросы и переиграла эту его реплику. Еë слова чëтко обозначили расстановку сил: она — всеведущий босс, он — ничего не понимающий новичок. И то, что у него действительно есть вопросы, только это доказывает.       — Как я… могу Вас называть? — Томас обратил внимание на еë обращение: она явно избегала произносить имена, наверное, из-за того, что они находятся в общественном месте, но вместе с тем, он был уверен, что исполнительница имеет на него обширное досье, включая самое малое его полное имя. Тем не менее, если она согласна выполнить его поручение, а в теории эта работа имеет долгосрочную перспективу и их регулярное взаимодействие, ему нужно знать, какое обращение будет допустимым. Мисс киллер? Госпожа ищейка и палач?       Незнакомка не медлит с ответом.       — Сейчас меня зовут Кейт, называйте так.       «Сейчас»? Томас старается принять невозмутимый вид, хотя от каждой фразы этой женщины, от каждого жеста и взгляда только сильнее нервничает и теряется.       — Как Вы собираетесь его искать?       Еë чëрные глаза, кажется, темнеют ещë сильнее.       — Вас не предупредили?       Чëрт. Томас растерянно поджимает губы, точно ребёнок, сказавший нецензурное слово.       — Простите. Я-я имею в виду, у полиции ведь ничего нет, никаких улик, и…       — Я похожа на офицера полиции?       — Нет, — с каждой секундой разговор становится всë неприятнее. — Тогда… Разрешите узнать, что Вы… Что Вы сделаете, когда его найдëте? Что Вы можете сделать? — формулировать приходится осторожнее, и то по реакции собеседницы невозможно понять, как она восприняла этот вопрос.       — Всë, что потребуется. Оборудование есть.       Оборудование. Очевидно, она имеет в виду различные пыточные приспособления. Томас задаёт ещë вопрос:       — Насчёт времени…       — Я не устанавливаю сроки. Вы сможете обозначить их для себя сами после каждого моего ежедневного отчëта. Если Вам покажется, что я не продвигаюсь в расследовании, Вы можете отказаться от моей помощи, ничего не потеряв.       — По поводу оплаты: я продам машину и дом, деньги бу—       — Я работаю на результат, мистер судья, аванс мне не нужен. К тому же, Вам наверняка передали, что я беру не деньгами.       Почему-то от еë слов по телу Томаса пробегает холодок. Он задумывается, чем тогда должен будет ей отплатить, но решает повременить с этим, понимая, что настойчивость выведет эту харáктерную личность из равновесия.       — Тогда у меня больше нет вопросов, — он немного рассеянно разводит руками.       — В таком случае, я надеюсь, Вы допили свой кофе, и мы можем уходить.       — Уходить? Мы? — Томас обескуражен тем, что на этой странной встрече в придорожной забегаловке их первичное взаимодействие не окончится.       — Отвезите меня на место преступления, в дом Вашей дочери. Я буду работать.

Блейк

      Они что-то упускают. Эта мысль навязчиво крутится в голове, словно мантра. Упускают какое-то связующее звено, объясняющее стиль убийцы, его мотивы, выбор жертв, мест, способ — в общем, всë! Это что-то должно быть. Блейк спорит сама с собой, поддерживая то одну, то другую позицию — словно шахматы в одного — и каждая версия кажется ей несостоятельной.       Он — не зверь. В его действиях есть какая-то, известная и понятная только ему, логика. Нельзя сказать, что он действует только по наитию, из чувства голода. В таком случае, голод гложет его не так регулярно, как предполагается, если он совершил четыре убийства за три месяца. Или других жертв просто не нашли? Возможно ли, чтобы во время поисковых работ и осмотра заброшенных построек лесополосы они найдут новое (старое?) тело (тела?)? Обычно преступник, нащупав черту, которую он способен преступить, и окончательно оформив стиль, становится продуктивнее. По прошествии времени убийства участились бы — но этого не произошло. Напротив, установлено, что первые два эпизода совершены с минимальной для всей серии разницей: две недели с погрешностью в один-два дня. А четвёртое убийство — больше, чем через месяц после третьего. Он, наоборот, замедлил темп. При этом, совершенно не изменив стратегию. Преступник явно неорганизованный, поэтому искать закономерности в его деле — бессмысленно. Значит, это не то. Значит, он не руководствуется стремлением поглотить человеческое мясо, когда идёт на новое преступление. Значит, каннибализм — не самоцель.       Он — не сверхчеловек. Да, в высоком уровне его физических характеристик сомневаться не приходится, но Смит, стажёр с комплексом выскочки, просто игнорировал все факты, не соответствующие его стройной теории. Зачем «сверхчеловеку» нападать на существа низшего порядка? Ради пропитания? Эта версия частично опровергнута. Даже если допустить, что убийца способен питаться не только человеческим мясом, что ему знаком привычный среднестатистический рацион, почему он выбирает такой дикий и грязный вид трапезы? Не сверхчеловечнее было бы извлекать некоторые внутренние органы и отрезать самые сочные, мясистные части, чтобы впоследствии приготовить их в цивилизованных условиях?       — Не забудь поделиться с ним этим предложением, — Алиса смеётся. — Да, кислое дельце.       Блейк вскакивает со стула и меряет шагами комнату. Она приехала на неофициальную консультацию к своей бывшей преподавательнице из академии ФБР, ветерану службы и пионеру ряда передовых стратегических разработок. Однако в неполные пятьдесят лет полковник Алиса Хейз была принудительно отправлена в отставку после попытки суицида. «Кислая» история: из-за еë следственной ошибки был арестован невиновный, его мать покончила с собой, посвятив предсмертную записку виновнице заключения, а за это время настоящий убийца расправился ещё с тремя девушками. У Алисы случился тяжёлый депрессивный эпизод, вылившийся в прыжок из окна восьмиэтажного корпуса академии, психологическую реабилитацию и неисправимые проблемы с позвоночником, из-за которых она вынуждена ходить с тростью.       Алиса вернулась в строй, хотя и посильно — и пусть бывшие коллеги с пренебрежением отзываются о полковнике и еë срыве, Блейк ею по-настоящему восхищается. Не столько силой еë духа и пройденной логотерапией, сколько профессиональными навыками. Если она не даст ей чёткую наводку на пропущенный в цепи элемент, то точно поделится опытным сторонним взглядом.       Блейк снова садится на стул, скрещивает руки в замок и склоняется над блестящей столешницей обеденного стола. Она в нетерпении. Деревянный дом Алисы, будто вырванный из культового кантри-фильма, совсем не вписывается в атмосферу застроенного Нью-Йорка, и особый флëр, царящий здесь, внушает неприятное чувство застывшего времени. Блейк отказалась от кофе, от игры с Графом, ласковым английским бульдогом, хрипящим и морщинистым, точно столетний дед, от воспоминаний об академии — и всë ради того, чтобы скорее приблизиться к сути встречи. Наконец Алиса нарушает молчание, повисшее после еë неудачной шутки:       — В словах парнишки есть смысл, — Блейк кривится. — Только ведь сверхчеловеку нужен сверхмотив. У него была версия?       — Да я говорю, он легко отметал то, что ему не подходит! Лишь бы перед шефом выслужиться!       — А ты разве не делаешь то же самое? — Алиса ехидничает, позволяет себе краткую ухмылку. Блейк привыкла к еë иронии, как проявлению наблюдательности: она права в том, что Блейк хочет доказать шефу, что достойна занять его место. Но, вообще-то, она хочет найти этого ублюдка ещё и для того, чтобы живьём содрать с него кожу и заставить страдать так, как страдали все его жертвы. Она, вообще-то, за справедливость. И это ничуть не противоречит еë честолюбию. — Ты рассматриваешь каннибализм однобоко, он может есть людей не только для того, чтобы насытиться.       Блейк молчит.       — Это акт превосходства. Справедливости ради, невозможно доказать, сколько именно плоти он поглотил. Останки разлагались, их подъедали звери. Сейчас уже тяжело воссоздать полные картины произошедшего, но на основе отчётов скажу, что сценарии схожи. Он находит жертву, каким-то образом переносит еë в убежище, частично съедает, тем самым умертвляя, и оставляет гнить. Ритуал.       — Очевидно, — Блейк пожимает плечами. Видимо, наставница к чему-то клонит.       — Религиозный ритуал, Блейк. Это не просто последовательность действий маниакального каннибала.       Блейк закатывает глаза.       — Ты тоже решила удариться в художественные додумывания? В этой последовательности нет ничего схожего с организованной церемонией. К тому же, установлено, что убийца был один, что он предварительно разорял «храм», он там даже испражнялся.       — Ну, если он повторяет этот порядок из раза в раз, он на нём зациклен. Ты права в том, что если бы утоление голода было самоцелью, он не заморачивался бы ни с убежищем, ни с перетаскиванием жертвы в это убежище. Поэтому ключ в другом. Это пришло мне в голову, и я решила, что нам бы подошло. Если поедание — один из этапов последовательности, не её итог, значит, итог и цель в другом.       Блейк кажется, что это её собственные мысли, перефразированные ради бравады. Она любит и уважает Алису, но не может отделаться от мысли, что её слова ей ничуть не помогают. Неужели полковник в отставке не может признаться даже ближайшей ученице, что находится в тупике, как и вся оперативная группа?       — Может, секта? — Алиса смотрит на неё каким-то отсутствующим замутненным взглядом. — Ты думаешь, это не может быть ритуалом потому, что убийца отлил в «храме»? Когда этот храм возведен в твою честь, вряд ли задумываешься о подобных ограничениях. Я просмотрела твои отчёты за первые эпизоды, ведь там находили и рвотные массы. Что, по-твоему, тоже опровержение?       — Я тебя вообще не понимаю.       — Моча и рвота принадлежат одному человеку — убийце. Он сблевал после того, как попробовал человека. Но в третий и четвертый раз уже втянулся. Почему же он не отказался от затеи съесть человека после первого или даже второго раза, если даже ему самому стало мерзко?       — Как поймаю его, передам твой вопрос.       — Не сбивай меня с мысли! Я хочу сказать, что он заставлял себя есть. Я уверена, что он способен воспринимать нормальную пищу, но перевоспитывает себя на человеческое мясо. Он убеждён, что должен есть людей. Поэтому, я думаю, он — что-то среднее между животным и сверхчеловеком. Ну, в своём представлении. Может, он воспринимает себя выше рода homo sapiens в эволюционном смысле?.. Вроде хищника среди людей второго порядка, ну, низшего сорта, я имею в виду, пригодных только для употребления?.. Интересно, а есть ли в его понимании кто-то такой же, как он? Если он биологически другой вид, а всем существам нужно размножаться, не станет ли он искать себе, ну, самку?..       — Прости, но твой полёт фантазии я всё-таки прерву, — Блейк морщится и останавливает речи Алисы жестом. — Смит решил, что это чудище ещё и слепое.       — А, да, это понятно.       — И что тебе понятно? Никаких доказательств!       — Блейк, ты просто расстроилась, что не первая до этого додумалась! По характеру движений, по оставленным следам, отпечаткам, сбитой мебели можно легко реконструировать его маршруты. Он не пытается почистить за собой, не заботится о том, сколько улик оставил, делает много лишних движений и в целом создаёт впечатление крайне, знаешь, неуклюжего.       — Так может он и есть крайне неуклюжий?       — Разве тебе не прельщает перспектива значительно сузить круг поисков из-за такой яркой характеристики?       — Так может мы ищем не там и не того? Может, у него нет ярких характеристик? Может, он, ну, обычный? Мы придумали себе какого-то слепого чудовищного людоеда, а он живёт в обычном доме, ходит на обычную работу и ест обычную еду? Может охота, блядь, на людей — это его хобби, маленький тëмный секрет?       — Блейк, слишком много допущений. Попробуй проработать хотя бы одну версию. Да, узкую, да, слишком конкретную. Но так мы сможем отмести хотя бы что-то. По-твоему, обычный человек смог бы совершить нечто подобное? Ночью напасть на человека и пожрать его, а утром прийти в свой дурацкий офис просиживать штаны? — укоры Алисы всегда суровы. Она смотрит на стоящую Блейк снизу вверх и незримой силой своего влияния вынуждает ту пристыженно опустить глаза на свои лакированные туфли. Блейк чувствует себя провинившимся подростком, и её до омерзения бесит это чувство, но она находит в себе силы сдержать эмоциональный порыв и дослушать наставницу. — Начни с того, о чем я тебе говорила. С какой-нибудь секты, с жертвоприношений. Понимаешь, это слишком нетипичный случай, чтобы вписать его в известную систему убийств с целью каннибализма. Отталкивайся не от него.       Блейк кивает. Ладно, хоть что-то. Она рассчитывала на свежий опытный взгляд — она его получила. Смотрит на часы и делает вид, что вспоминает о чëм-то. Ей кажется, что она действует и говорит, как обычно, упорно делает вид, что ничего не произошло и не происходит, но проницательная Алиса неожиданно улыбается ей снисходительно и вымученно, уводя мысли в сторону.       — Что?       — Странная ты. Несобранная, — её голос тихий, упрёк звучит ласково, как наблюдение, словно участливый онколог озвучивает пациенту его подтвержденный диагноз, стараясь сделать сцену максимально нетравмирующей и вложить в свои слова и в интонации всю веру в лучшее, какая только возможна в безнадежной ситуации. — Что-то ещё случилось?       «Ещё»? А можно поставить в один ряд семейные проблемы с тем, что они пытаются выйти на жестокого серийника? Блейк помнит, что Ева сказала в машине, грозилась вены порезать. Конечно, она не серьёзно, но если с ней что-то случится из-за того, что Блейк не смогла понять её, из-за того, что рядом с ней не было человека, который всё ей объяснил бы, не станет ли это трагедией ещё большей, чем убийства неизвестных людей? Если она даже Еву не может защитить, на что она рассчитывает? Почему она ушла в академию ФБР, когда представилась возможность, а не осталась в окружном суде?       — У моего брата будет ещё ребёнок. Ева переживает, — она замолкает. Решает, что этого хватит, но полковник Хейз лишь молча склоняет голову, как бы ожидая продолжения. — Все эти семейные распри. Это тяжело. Я хочу думать о работе, а не о том, как угомонить шестнадцатилетнего подростка.       — Угомонить?       — Да она…! Я не знаю, как с ней разговаривать, что ей говорить. Я её вообще не понимаю, я не была в такой ситуации…       Ложь. Была.       Блейк отмахивается. Она доверяет Алисе, но если сейчас начнёт говорить начистоту, упадёт в собственных глазах. Она хочет быть сильной, а не соплячкой, жалеющей саму себя из переживаний о давно забытых обидах. Но Алиса молчит и ждёт. Блейк ненавидит в ней это. Она всегда молчит и ждёт, всегда неизменно требует ответов и объяснений. И это как психологическая пытка: ты всегда рассказываешь, и сам удивляешься своей откровенности, когда удаётся избавиться от гипнотического морока.       — Я сказала ей не то, что хотела. Я сказала ей неправду, потому что правда бы ей не понравилась, — Блейк закусывает губу и выдыхает сквозь зубы, закипая от злости. — Я её понимаю! Я, блядь, понимаю всë это и понимала, когда мне было тринадцать, а не шестнадцать, когда у меня не было карманных денег и тёти, у которой можно пожить, когда у меня не было телефона с интернетом, и я не могла днями переписываться с подружкой. Когда я сбегала со школы, то раздавала листовки и мыла посуду в забегаловке, чтобы, блядь, заработать копейки! Я, блядь, была одна, и у меня нихуя не было, когда мой брат, сучий урод, тратил бабки со счетов родителей на свою девчонку и шиковал, блядь, на широкую ногу!       Алиса молчит и ждëт.       — Я не сказала ей правду, потому что этим ребёнком была она! Потому что на месте Бекки была её собственная обожаемая мамаша! И меня сдали в интернат, чтобы избавиться от бельма на глазу! Да я блядь ненавижу эту семейку!       — Почему ты не сказала ей правду?       Алиса спрашивает и ждёт. Спрашивает снова, хотя Блейк объяснила, и ждёт настоящей причины.       — Потому что я люблю еë. Потому что мне её жалко. Потому что я хочу быть у неё, понимаешь? Она же сейчас всё воспримет в штыки, она решит, что я её предала.       Блейк затихает окончательно. Она и так сказала слишком много — и, более того, когда она выговорилась, ей стало только хуже, как будто она осознала и приняла все навалившиеся обстоятельства и ощутила их реальную тяжесть.       Как глупо. Как глупо ставить в один ряд подростковые заскоки ревности и зависти и серийные убийства с особой жестокостью. Как глупо думать о домашних разборках, когда всë еë время должно быть посвящено решению проблем поважнее! Блейк стыдно перед самой собой и перед Алисой, которая, получив информацию, наконец умерила своё извращённое, жадное до чужих секретов любопытство. Она складывает руки на столе и опускает на них подбородок, её взгляд, брошенный на ученицу, ясный и ласковый.       — Она может пожить у меня, я не против.       — Нет, — Блейк рубит, даже не обдумав. — Проблема не решится, если Ева переждëт свою истерику в другом месте. Сначала беременность, а потом этот ребёнок родится и будет расти. И что ей — бегать от него в страхе?       Проблема не решится. Как и не решилась семнадцать лет назад, когда старший брат отдал Блейк, проблемного, гиперактивного подростка, в школу-пансион для юных спортсменов. Но Блейк это было не нужно. Она не отличалась амбициями в области спорта высших достижений, не обладала ни талантом, ни достаточным упорством для закаливания своего тела и улучшения посредственных навыков.       Годы в интернате она вспоминает с тяжелым сердцем. Тренировки были изматывающими — и тренеры устраивали ей дополнительные, чтобы помочь превзойти свои пределы, — подружек она не завела, да и академических знаний особо не набралась. Зато раз и навсегда выучила, что должна научиться жить своими силами, не рассчитывая на поддержку даже самых ближайших людей. Сейчас Блейк закрытая, недоверчивая и злопамятная — она знает это о себе и легко принимает любые свои качества. А ещё Блейк выросла. Она полюбила Еву, как собственную дочь, смогла простить брата, пусть и сохранила с ним весьма прохладные отношения, нашла своё призвание и почти не вспоминает о старых детских обидах. Еве тоже нужно вырасти и принять, что ничего страшного не происходит, поэтому, если она начнёт решать мнимые проблемы радикально, они только усугубятся.       — Тогда что будешь делать?       — Работать, Алиса. Я поеду уже, спасибо за разговор.       — Всë равно не забудь о том, что я сказала.       — О том, чтобы я искала секту?       — О том, чтобы твоя племянница погостила у меня.       Блейк кривит лицо в неясной эмоции, но, спохватившись, что обидит наставницу, серьëзно кивает. Она подумает о том, как может помочь Еве, когда закроет дело. Одно она знает точно: ей не хочется рассказывать об этом брату. Во-первых, Ева начнёт считать её предательницей; во-вторых, Блейк и так старается минимизировать их общение. Аарон старше еë на восемь лет — не такая уж и огромная разница — но при любом малейшем их контакте он начинает поучать её так, как будто между ними несколько столетий, и он единственный знает, что и как Блейк должна делать. Аарон невыносимо занудлив, но умëн, спокоен и вполне приятен, как человек, когда не смотрит на окружающих людей, как на малолетних имбецилов, нуждающихся в его советах, то есть — никогда.       Именно поэтому Блейк разрешила Еве остаться у неë. Она понимает еë, блядь, как никто другой! С этим человеком невозможно жить под одной крышей, всю плешь проест своими комментариями и нравоучениями. Блейк никак не возьмёт в толк, как у такого человека, как её брат, родился такой милый и послушный ребёнок, как Ева, и ей нравится мысль, что в племяннице отражается именно её воспитательский вклад.       Блейк выходит из дома — Алиса еë не провожает.

Тим

      — Лежать смирно, суки!       Надёжно, выверенно и точно — всё согласно плану, никакой придурочной отсебятины и импровизации. Никто не пострадает, если не будет выёбываться, и только кошельки ублюдочных толстосумов похудеют на пару тысяч. Они тоже, в какой-то степени, благородные разбойники: воруют у богатых и раздают бедным. То есть, делят между собой.       Пока напарник, возвышаясь над трясущейся в истерике работницей банка, складывающей в спортивные сумки перевязанные между собой купюры, держит её на прицеле пулеметного пистолета, Тим стоит в главном зале, направив автомат на основную массу заложников. Суммарно, в банке четырнадцать человек, считая грабителей.       Филиал крупной банковской сети, позиционирующей себя как основной партнёр среднего и крупного бизнеса, занимает старое здание исторической библиотеки, а потому представляет собой сочетание новых технологий защиты с винтажным изяществом архитектурного стиля прошлого столетия. В холле восьмиметровые потолки с большой хрустальной люстрой, низкие окна с сохранившимися витражными элементами и выставленные в ряд колонны с затейливо узорными капителями.       Тим, вообще-то, человек высокого искусства, и ему даже стыдно грабить банк, размещенный в таком примечательном месте. Да и, справедливости ради, точки обычно выбирал Брайан, эта исключением не стала, и они уже в дальнейшем вместе обговаривали детали будущей операции.       Брайан сказал, что это место — удобное. Оно далеко от оживлённого городского центра и от полицейского участка, а через юго-западную трассу можно выехать в бескрайние прерии и окончательно затеряться. Вот именно, — ответил Тим, — безлюдное место и предполагает, что затеряться будет тяжелее. Поэтому они разжились надежным джипом, запасными номерами и намереваются уйти по бездорожью.       — Послушайте, ну отпустите хотя бы женщин, — Тим снова возвращает прицел на оратора. Молодой человек, лет, может, двадцати пяти, разодетый с иголочки, с красивой стрижкой, золотыми часами и наглым, мерзким выражением лица, свойственным всем отпрыскам богатеньких папочек. Тим ненавидит «золотую молодежь» и всё, что имеет к ним хоть какое-то отношение — если это не идея геноцида, конечно, — и последние несколько минут своего пребывания здесь в качестве элемента, нагоняющего жуть на округу и следящего, чтобы заложники не вызвали копов, он сдерживается изо всех сил, чтобы не пристрелить этого засранца.       Засранец подаёт голос уже не первый раз. Он упрямо просит «одуматься», «опустить оружие» и «не пугать людей». Он больно смел для холёного, выращенного в тепличных условиях сыночка, увидевшего впервые реальное огнестрельное оружие, направленное, помимо прочего, прямо на него. Тим решает, что он что-то предварительно дунул, а потому не вступает с ним ни в какую полемику, понимая, что замечанием здесь не отделаться: он просто пристрелит его или, отвлёкшись на избиение, упустит из виду какие-то подозрительные телодвижения остальных заложников.       Хорошо, что лица Тима не видно — на плотную чёрную балаклаву одета пластиковая маска из секонд-хенда, изображающая пугающее своей искусственной безразличностью выражение. Хорошо, потому что Тим просто в ярости, он уверен, что его влажное от пота лицо перекосило от несуразной гневливой эмоции. На кого он гневается? Да на весь мир. На общесоциальный порядок, при котором одни купаются в роскоши, не зная труда, а другие — вынуждены гнуть спины и рвать задницы ради корки хлеба. И то, что этот мудак, этот жалкий щегол, пытается выставить себя благородным джентльменом, прося грабителя «отпустить хотя бы женщин», только сильнее обезображивает его карикатурный образ морального урода и лицемерной твари.       Тим никого не убьёт. Конечно, он знает, как пользоваться пушкой в его руках, конечно, он с удовольствием применил бы её, но ему искренне не хочется пачкать руки в грязи. То, что они оставят этих мудаков с голыми задницами, будет куда более действенным способом спустить их с небес на землю.       В дверях появляется Брайан, за воротник таща молоденькую работницу банка и одновременно держа пистолет, наставляя тем самым дуло прямо к её голове. Другой рукой он несёт сразу две сумки, наваленные друг на друга и сцепленные ремнями.       Он осматривает — судя по повороту головы, а не взгляду, его лицо тем более закрыто (его лицо почти всегда закрыто), — холл, пересчитывает заложников и, видимо, удовлетворённый, бросает девушку на пол, прямо к ногам того разговорчивого гадёныша. Ожидаемо, он помогает ей подняться, что-то шепчет, пытаясь успокоить, и неуклюже приобнимает.       — Отставить, — голос Брайана ощутимо тяжёлый. Хриплый, низкий бас, разбивающий незнакомых с ним до ознобных мурашек. Брайан служил, и Брайан разговаривает приказами. Он тычет пистолетом в щёку тому парню, вынуждая его отстраниться от девушки. — Дистанция, блядь.       Тот оборачивается на него со злой гримасой на лице. Кажется, этот засранец совсем бесстрашный. Точно дунул. Брайан наставляет на него пистолет, дулом прямо в лоб.       — Вы пожалеете об этом, парни. Я серьёзно.       Брайан смеётся. Заложники переглядываются, заметно напряжённые и испуганные. Честно говоря, даже Тим, топчась на месте, хочет, чтобы это всё поскорее прекратилось, и они вернулись в машину.       — Пожалею? А что ты сделаешь? — издёвка.       — Мой отец…       Новый взрыв короткого, гортанного смешка.       — Кто?       — Он…       — Папа Римский?       — Не-       — Президент мира?       — И-       — А-а, Иисус Христос? Что, собственной персоной? — вопрос оставляют без ответа, но Брайану он и не нужен. — Тогда его сыночек тоже искупит людские грехи? А? Искупишь мои грехи?       Его собеседник теряет дар речи, когда Брайан взводит курок и с решительной готовностью отводит руку для выстрела.       — Слушай, может, не надо?.. — Тиму его собственный голос кажется далёким и незнакомым.       Но Брайан стреляет. Секунда осознания — будто весь мир пытается принять произошедшее — и тело богатенького юнца с обезображенным от выстрела в упор лицом падает навзничь. Девушка, находившаяся в его утешительных объятиях, надрывно кричит, и Брайан стреляет в еë сторону, но пуля чудом проскальзывает над еë плечом и уходит в каменную стену. Кто-то начинает плакать, кто-то — судорожно молиться, кто-то [Тим] — напряжённо сжимать челюсти, чтобы не взвыть. Только одному присутствующему удаётся сохранить самообладание — и это Брайан собственной персоной. Он оборачивается на напарника и кидает тому сумку. Тим ловит неловким, дëрганным жестом.       Они выходят, не сказав больше ни слова. Тим не может сказать, что напуган, но ему пиздец как некомфортно наедине с Брайаном. Тот — конченный отморозок, непредсказуемый и неконтролируемый, неизвестно, что ему взбредëт в голову в следующую секунду.       В машине молчание сохраняется. Брайан заводит двигатель и выезжает на трассу.       Тим думает, что лучше бы, на всякий случай, отцом того чувака реально был Иисус.

Джеффри

      На самом деле, он не всегда был таким. Хладнокровным, циничным ублюдком, согласным переубивать хоть полпланеты ради денег.       До тюрьмы он был ещë хуже.       Яростным, ебанутым мудаком, совершившим первое убийство — сразу массовое и сразу с особой жестокостью — в шестнадцать лет.       Вырезанные восемь школьников чести ему не сделали, и, попав в сформировавшееся сообщество матëрых арестантов, он был вынужден зарабатывать себе авторитет. Выкручиваться приходилось единственным способом — силой, ведь Джеффри не привык пресмыкаться и ненавидел унижаться, а потому снова убил — на этот раз домогавшегося сокамерника, заработал дополнительные года к пятидесятишестилетнему сроку и засел в изоляторе. Тюрьма стала для него школой жизни, закалила и действительно перевоспитала, сделав душевнобольного подростка, которому требовалась профессиональная психологическая помощь, психопатичным серийником.       Он был ещё несовершеннолетним, поэтому ни на пожизненное, ни тем более на казнь стороне обвинения рассчитывать не приходилось, однако, пятьдесят шесть лет приговора — существенная цифра, и даже право на условно-досрочное спустя тридцать лет не особенно еë смягчало. Однако —       Джефф пробыл в тюрьме неполные четыре года. Всего лишь. Он не вдавался в организационные подробности — да никто и не стремился ему объяснить — но, привлекший интерес тюремного начальства, повязанного с мафией, он смог сбежать из тюрьмы при содействии крупной нелегальной группировки. Конечно, за помощь пришлось платить — он платит до сих пор, выполняя грязную работу и убирая неугодных верхушкам тараканов.       Последние пять лет он находится в федеральном розыске, но новые документы, произведённая пластическая операция и крышевание авторитетными главарями не лишили его страха снова быть пойманным.       Нет, не совсем так. Он не боится, что его поймают правоохранители — да он плюнет им в рожи и перережет всех под чистую, не боится, что его пристрелят или запытают — в пизду, он привык к боли и смерти не боится. Но если кто-то из них разлучит его с семьёй или навредит им, он пиздец как разозлится.       Стоит мыслям о них всплыть в голове, Джефф кусает себя за язык, чтобы не улыбнуться в предвкушении встречи. Он делает это ради них. Пока он приносит им пользу — пока он способен их обеспечивать — он не станет жалеть себя или очередного таракана, дóлжного задавить.       Джефф останавливается у заправки и выжидает. Он спокоен. Издали, с позиции наблюдения, цель выглядит совершенно как на фото, довольно пожилым усатым дядькой в дорогом костюме и блестящими часами на запястье. Ничего особенного. Джеффа не волнует, почему этот человек должен умереть — вернее, почему Джефф должен его убить, — он просто делает свою работу. Он просто убивает.       Убивает так же, как семь лет назад убил восемь упырей.       Джефф, сколько себя помнит, страдает гипермнезией. Он помнит всë в малейших деталях — часто абсурдных и случайных, и это действительно мешает ему жить. Есть в этом и приятные стороны, конечно, например, вспоминать, как он впервые вошëл в свою малышку, и как она затрепетала под ним, а есть — воспоминания обо всех его убийствах. Не то чтобы его мучает совесть или чувство вины — нет, совсем нет, — но иногда ему действительно хочется забыть, что через это всë прошëл именно он.       Он помнит, как дрался. Нет, точнее, как его били. Стоячая в унитазе вода, попробованная на вкус, языки пламени, лижущие лицо и проедающие ткань толстовки до самой кожи, шрамы на руках, ногах, животе и спине, шрамышрамышрамы. Он вырос в пиздец какой бедной семье, с отцом с синдромом накопительства, матерью-алкоголичкой и братом-наркоманом, и почему-то шпана в его школе решила, что на этом основании они имеют право издеваться над вечно недоедающим щуплым пацаном. Джефф пробовал старательно учиться, чтобы вылезти из своей социальной ямы, но обнаружил, что неусидчив и никак не может научиться нормально читать. Он искал способы подзаработать с десяти лет, помогал на стройке и в общепите, но, стоило ему снова подраться с хулиганами, зашедшими за бургерами, Джефф сразу всë бросил. Договариваться со школьной шпаной он не пробовал — слишком гордый, чтобы пресмыкаться, поэтому издевательства не заканчивались. Он как был, так и оставался никому нахуй не всравшимся обиженным на весь мир подростком. Пока в руки подростку не попал нож.       Он стал защищаться. Яростно. Дико. Не жалел ни тех, с кем дрался, ни самого себя. Его оклеймили психом, и путь в нормальное общество стал навеки закрыт для него. Конечно, его арестовывали — ещë с тринадцати. Первые разы жалели, проводили воспитательные беседы и возвращали домой, вроде как, и так настрадался, не повезло пацану. А потом жалеть перестали. В пятнадцать он получил первый срок — за нанесение телесных повреждений. Наказанием стала денежная компенсация, легшая на плечи родителей, и сто восемьдесят часов общественных работ в городском парке.       Он возненавидел весь ëбаный мир и каждого отдельно взятого человека.       Пока, блядь, не влюбился.       Джефф следует за целью прямо к его дому. Вообще-то, ещё светло — на часах почти восемь, но сегодня безоблачно, поэтому солнце освещает землю до последнего уходящего луча.       Дом цели оказывается небольшим, одноэтажным, судя по фасаду, с чердаком, но в целом не создающим впечатления недвижимости, принадлежащей какому-то важному толстосуму. Чем это он, в таком случае, помешал заказчику? Джефф ухмыляется своим мыслям — ему безразлично, просто интересно.       Мужчина заходит в дом, в окнах загорается свет, но, несмотря на то, что Джефф, выйдя из оставленной квартал назад машины, подошёл совсем вплотную и засел у чëрного выхода, идущего на кухню, он не слышит никаких разговоров, ни даже лая собаки. Видимо, ни жены цели, ни питомца дома нет. Это не смущает Джеффа — они могут гостить у приятелей, например, или родственников. Какая разница? Это явно к лучшему, у Джеффа меньше потенциальных свидетелей и больше возможности провести продуктивную разведку.       Как странно — дверь на кухню открыта. Джефф поправляет перчатки, но, даже не касаясь двери, он определяет, что она совершенно точно не заперта на замок или цепочку. Он может войти и посмотреть, что внутри. Может определить количество и расположение комнат, посмотреть, есть ли и, если да, то где именно, средства, которые цель сможет использовать в целях самообороны — может, у дядьки есть огнестрел.       А вообще-то похуй. Раньше сядешь — раньше выйдешь.       Джефф смотрит в окно: цель уходит с кухни с тарелкой какой-то еды и скрывается за поворотом в другую комнату. Поворот мешает обзору, пространство непросматриваемое — что на руку Джеффу, ведь цель не увидит вторжение незваного гостя. Он медленно поворачивает круглую ручку и заходит в дом.       Из гостиной доносятся звуки работающего телевизора — какое-то вечернее ток-шоу, — и слышен смех, перемежающийся с чавканьем. Джефф медленно ступает к повороту, плотно прислонившись к стене. Он думает, что в сложившихся условиях лучше использовать нож, а не пистолет, просто тихо перерезать дядьке горло, схватив его за челюсть и зажав рот. Стоя прямо за ним, Джефф задерживает дыхание и заносит нож, зажатый в кулаке.       Секунда — и телевизор гаснет. И на чëрном экране отражается не только фигура безмятежно жующего попкорн мужчины, но и незнакомец с ножом. Цель реагирует на удивление резво, он прыгает с дивана, подавшись вперёд и опрокинув миску с попкорном в сторону вторженца. Джефф отбивает пластиковую миску, и кукурузные снеки разлетаются по всей гостиной. Мужчина, спотыкаясь, бежит в кухню, к двери, видимо, определив, что чёрный выход гораздо ближе парадного, но Джефф, схватив его за футболку, толкает его на пол. Мужчина кряхтит и отбивается, но не кричит и не зовёт на помощь.       Прыткая тяжëлая нога бьëт Джеффа в живот, и он, согнувшись, ослабляет хватку, мужчина вырывается и поднимается на ноги. Однако он не бежит к двери, как решил Джефф, а, пошарив по ящикам кухонного гарнитура, достаёт длинный нож. Мужчина тяжело дышит: он грузного телосложения, но, видимо, когда-то давно либо занимался спортом, либо криминальными делами, поэтому сохранил некоторые навыки. Джефф не даёт ему опомниться и бросается ему в ноги, берёт в захват и снова бросает на пол, мужчина скулит что-то нечленораздельное, но нож из руки не бросает.       Рукой в перчатке Джефф зажимает ему рот, отводя голову от себя, но отказывается от идеи перерезать горло — лучше бить в грудь, при такой дистанции он точно нанесёт смертельное ранение, а поток крови из артерии испачкает его одежду, а ему ещë до машины идти. Джефф прикидывает всего мгновение, но мужчина успевает полоснуть его по предплечью, для удара вывернув собственную руку под неожиданным углом.       Джефф выдыхает через нос, терпя боль, и наконец пробивает грудину цели одним точным ударом. Тот вздрагивает и обмякает.       Джефф встаёт с пола, осматривается, не замечает ничего странного и намеревается уходить, но—       осознает, что по руке, по гладкой поверхности кожаной куртки стекает его собственная кровь из раны. С какой, блядь, силой надо было ударить, чтобы пробить плотную кожу, да ещё и толстовку под ней, учитывая, что дядька был прижат к полу и задыхался? Джеффу даже смешно. Но веселится он не долго. Ему уже не больно, ему стрëмно.       Кровь упала на пол? Он оставил здесь свою ДНК? ДНК, которая точно есть в базе?       На полу действительно много крови. Под телом мужика расползается тëмно-багряная лужа, и Джефф без понятия, есть ли где-то среди множества капель или в общей массе его кровь. Придурок! Сразу видно, поторопился.       Джефф собирается с мыслями и, достав собственную зажигалку, поджигает футболку и штаны на дядьке. Хлопковая ткань вспыхивает, и пламя спустя секунды обхватывает и открытые участки тела, а добавленные огоньки перекидываются на паркет. Затем Джефф, на всякий случай, поджигает занавески, скатерть и обивку дивана. Огонь разгорается всë активнее, и Джефф, находящийся в фактическом пожаре несколько минут — для надёжности контролируя горение — наконец покидает дом через чëрный выход.       Он перелезает через забор — вообще-то, совсем низкий — и прячась в лесистой зоне за домами, уходит из района, слыша крики людей и завывание сирены.

Блейк

      Блейк смотрит на часы. Ровно половина седьмого — и на горизонте появляется машина еë пунктуального капитана. Она надела юбку-карандаш и блузку кремового цвета с кружевами на воротнике — словом, бабушкина молодость, но у неё, в любом случае, нет цели привлечь внимание сына капитана, каким бы замечательным он не оказался. Она не ищет отношений, а такие подачки для неё тем более нежелательны — попросту унизительны.       Машина останавливается, Блейк садится на пассажирское сидение впереди и пристегивает ремень с неоправданно старательным видом. Вообще-то, она редко пристегивается, когда за рулём сама, но сейчас хочется продемонстрировать уважаемому ею человеку всë своë благоразумие и зрелую состоятельность. Они не здороваются, и первые минуты сидят в тишине.       Блейк коротко осматривает салон и бросает взгляд на букет цветов на заднем сидении автомобиля. Букет предназначается явно не ей — это глупо, ей бы его уже вручили, к тому же, какой в этом смысл, если они едут в дом самого капитана, где будет его жена и сын? Значит, мистер Уиллоу приверженец традиционных взглядов и намеревается вручить такой подарок своей дражайшей жене. Да, ему подходит.       — Сэр, я тут нарыла кое-что.       Джозеф Уиллоу, до этой секунды сосредоточенный на дороге, незаметно кивает, не сводя взгляд с лобового стекла.       — Я подумала, мы зря рассматривали дело как образец неорганизованного преступления, может, в нëм есть какая-то другая сторона, — слова прямо льются из еë рта. Конечно, она несколько раз отрепетировала формулировки в своей голове, понимая, что собирается выдать мысли Алисы за свои. И что с того? В конце концов, это еë работа и еë дело, и даже в том, что она сама выбрала прислушаться к словам полковника, есть еë заслуга. — Может, в убийствах есть элемент организованности как характеристика ритуала.       — Росс, к сути.       — Религиозного ритуала, сэр, — еë задевает то, что он обрывает еë поток сознания, и она понимает, что чувствовала Алиса на еë месте. А ещë еë задевает то, что она цитирует чужие мысли. — Я имею в виду, убийца как бы… Он ведëт себя как какой-то сектант, неуравновешенный адепт какой-то очередной кровожадной церкви. Что, если его убийства — это жертвоприношения?       — Тебе как это в голову пришло? Росс, давай работать, мы с тобой не писатели-фантасты.       Блейк прикусывает язык, стараясь отрезвить себя болью. Второй раз за день еë стыдят, как девчонку, хотя она уже разменяла третий десяток, и сама в состоянии думать головой, отвечать за свои поступки и даже учить других с аналогичным умным видом. Значит, когда Смит, этот высокомерный придурок, нëс пургу, якобы подтверждая еë якобы фактами, это было в порядке вещей, а версия Блейк, подкреплённая догадкой опытного специалиста и добытыми материалами — «фантастика»?       — Сэр, я могу объяснить. Я была в архиве и достала нераскрытые дела за прошлые года, там похожий эпизо—       — О работе за столом не говори, Эллен этого терпеть не может.       — Но мы пока не за столом, сэр, — Блейк закипает. Она судорожно сжимает руки в кулаки и выдыхает через нос. Капитан кажется ей олицетворением упертости, и она из кожи вон выпрыгнет, но докажет ему, что её теория имеет право быть проверенной. — Похожий эпизод каннибалистического убийства. В штате действовала секта, они называли себя «Последователями Чернобога», проповедовали в соседских общинах, установлено, что они совершили несколько похищений подростков и покалечили их. Но три года назад все адепты были убиты неизвестным лицом, предположительно, не являвшимся частью культа.       — И что? Где связь?       Блейк совершенно не нравится тон, с которым капитан обращается к ней. В машине, согнувшись над рулём и тупо пялясь на дорогу, в полумраке уличного освещения, свете фар и салонной лампы капитан кажется седым, морщинистым стариком с дурным, капризным характером, а никак не заслуживающим трепетного восхищения профессионалом с многолетним стажем.       — Они были умертвлены за счëт частичного поедания. В смысли, избиты и искалечены, кстати, похожим образом, как их жертвы, но смерть наступала от кровотечений и травмы жизненно важных органов из-за укушенных ран.       — Ну, значит, это массовое убийство. Наш людоед тут при чëм? Вдохновился примером?       — Возможно, — Блейк смиренно пожимает плечами. — А, может, это он и есть?       — Всë, о работе ни слова, мы приехали.       Машина действительно останавливается перед домом. Блейк, не дожидаясь, когда еë дверь по-джентльменски откроет капитан, а, вообще, не уверенная, что он так сделает, выходит сама и осматривается. Район словно само воплощение американской мечты, дома однотипные, с коричневыми крышами, с облицовкой из белых панелей, подстриженным газоном и каменной дорожкой к самому крыльцу. Такая атмосфера навевает на Блейк удручающую грусть, как будто она оказалась в антиутопии, где всë у всех должно быть идеальным, а потому — одинаковым. Дом капитана не выделяется из этой массы совершенно ничем. Даже цветочные горшки на окнах кажутся разумным продолжением общей идеи единства, содружества и процветания.       Она несмело проходит внутрь вслед на Джозефом Уиллоу, снимает обувь по его примеру и вешает полупальто на предоставленную вешалку.       — Джо, я не слышала, как вы пришли! — в коридор выходит женщина, буквально излучающая домашний уют и тепло. Блейк хочется отмахнуться от этого, но незнакомка, раскрыв объятия, подходит совсем близко, принимает букет от мужа и фамильярно целует Блейк в щëку. — Чувствуй себя как дома! Проходите, располагайтесь, стол почти накрыт!       Пока капитан воркует с женой, Блейк незаметно стирает с щеки след поцелуя и следует за ними. Она не сказала ни слова и замечает за собой, что даже не видит необходимости открывать рот для чего-то, кроме еды, если ей запретили говорить о работе.       Миссис Уиллоу уходит на кухню, и Блейк коробит от того, что она слышит, как та напевает себе под нос какую-то навязчивую песенку из рекламы, а капитан, вытирая мокрые руки, с важным видом занимает место во главе стола. Он выглядит совершенно не так, каким она привыкла видеть его на работе. Он полон энтузиазма и напускного веселья, возбужден и активен и даже как будто добр. Блейк чувствует себя неловко. Она неловко моет руки, неловко садится за стол, неловко думает, нужно ли предложить свою помощь по сервировке или продолжать неловко сидеть. У них в семье никогда не было — и не будет, Блейк зареклась — таких посиделок, и ей физически тяжело выносить такую приторно-любезную атмосферу общего ужина.       Миссис Уиллоу заносит тарелки с едой, заставляя стол предметами почти вплотную друг к другу. Капитан тянется к одному блюду, но жена бьёт его по руке, и Блейк отводит взгляд, делая вид, что она ничего не видела.       Наконец в гостиной появляется виновник торжества. Вообще-то, Блейк без понятия, как выглядит сын капитана, но она закономерно предполагает, что молодой человек, высокий и статный, каким, скорее всего, был сам Джозеф Уиллоу в молодости, всë-таки его сын. Когда он подходит ближе, отлипая от дверного косяка, Блейк определяет, что они действительно похожи: походкой, дурацкой манерой держать руки в задних карманах, носами и скулами, а ещë глазами — раскосыми и тëмно-карими. Он садится напротив Блейк, при этом, как будто избегая смотреть на неё, а его родители, переговариваясь и любовно переругиваясь по поводу гарнира и степени запеченности утки, не обращают на сына никакого внимания. Блейк, в свою очередь, осматривает его вплотную. Вообще-то, скорее, пялится. Он выглядит смущенным, неуверенным, но довольно безобидным в своей выглаженной клетчатой рубашечке и с взъерошенными кучерявыми волосами.       Наконец они усаживаются, хозяин дома разливает вино по изящным бокалам на длинной ножке и поднимает первый тост.       — За знакомство! — мистер и миссис Уиллоу опустошают свои бокалы, Блейк не пьëт, лишь слегка смачивает губы, а сын хозяев даже не старается подыграть, оставив посуду на столе. — В чëм дело?       — Пап, я же говорил… я… не пью.       — А, ну да! Забыл. Забыл, что мой сын мясо не ест, вино не пьёт, а ещё, может быть, и женщин не любит! Забыл, что у тебя всё ни как у людей!       Блейк крутит в руках вилку, стыдясь того, что хотела попробовать фирменное жаркое хозяйки дома. Краем глаза она замечает, что Уиллоу-младший, смущённый до красных щëк, молча опускает глаза. Сцена печальная и унизительная, но Блейк не знает, что должна сказать, чтобы сгладить атмосферу.       — Да ладно вам, мальчики! Просто наш Скотт бережёт своё здоровье, чтобы не быть таким рохлей, как ты, в шестьдесят два! — миссис Эллен смеётся, и те двое, к кому она обращалась, неловко поддерживают еë шутку улыбками. Блейк не улыбается. Она пиздец как хочет уйти. — Кстати, Блейк, верно? — она кивает. — Расскажи, чем ты занимаешься в свободное время? Какие у тебя увлечения?       Ах да, Блейк успела забыть, что она на смотринах.       — У меня нет свободного времени, миссис Уиллоу. Всë время я уделяю работе.       Капитан смеётся. Как будто даже искренне. Блейк старается сделать не очень кислое лицо, чтобы не выглядеть обиженной.       — Что верно, то верно! Росс у нас очень ответственная, исполнительная! Вот уйду в отставку, зато буду знать, что остались надёжные люди!       Еë прошибает током. В отставку? Наконец-то! Наконец-то отдел будет еë! Блейк старается сделать не очень радостное лицо, напротив, хмурит брови и поджимает губы, как будто задумалась над сказанными капитаном словами и осталась недовольна. Капитан, однако, эту тему не развивает, и Блейк не предпринимает попыток намекнуть ему на свою кандидатуру — неподходящее время и место, с другой стороны, если он сам так хорошо о ней отозвался, значит, он и так рассматривает её на место своего преемника?       — Джо, помоги мне порезать пирог!       — Дорогая, ну я ем!       — Пошли на кухню, я сказала! — миссис Уиллоу заговорчески подмигивает мужу, и тот, уловив её намерения, уходит с ней.       Блейк остаётся наедине с тем, за кого её пытаются просватать. Тишина стоит напряжённая, и Блейк слышит, как мистер и миссис Уиллоу перешептываются на кухне. Скотт так и не тронул ничего из еды, только сделал глоток воды из стакана и так и не отпустил его из рук. Отличная возможность, чтобы объяснить, для чего Блейк пришла, и что ей неинтересны отношения ни с ним, ни с кем-либо ещë.       — Слушай, — Скотт несмело поднимает на неё глаза. — Я уверена, ты классный и всë такое, но мне не нужен партнёр. Я просто не хотела расстраивать капитана, поэтому пришла.       Лукавит. «Я просто хотела обсудить дело наедине», «я просто хотела лишний раз помаячить перед глазами и воспользоваться чем-нибудь на ужине, что поможет зарекомендовать себя». Но о расстройстве капитана и речи идти не может.       Но, Скотт, кажется, просиял. Он слегка улыбается, но выглядит немного более расслабленным, словно перспектива партнёрства с Блейк — кошмар, которого удалось избежать.       — П-правда? Я… о, прости, в смысле… Я просто тоже не хотел бы его расстраивать, но он… Ты видела. Он меня ни за что не примет, и мне приходится делать вид… — он ставит стакан на стол и слегка склоняется, будто намерен передать какую-то страшную тайну. — У меня… есть парень… Но папа не знает…       — Ну, кажется, догадывается.       Скотт улыбается шире.       — Он очень консервативен в своих взглядах, я даже поговорить с ним не могу, — Блейк кивает. Боже, пожалуйста, нет, не надо изливать ей душу. Она рада, что они прояснили ситуацию, но ей совсем не хочется выслушивать чужие проблемы и душевные метания, она не психолог и не друг ему. — Но я рад, что ты другая, правда, очень рад! Может, тогда обменяемся номерами, будем поддерживать связь? Перед родителями будем делать вид, что, ну, присматриваемся друг к другу, а на самом деле — просто дружить?       План гениальный, надёжный, как швейцарские часы. Но это всё же лучше, чем если бы сын капитана оказался редкостным кобелём, жаждущим новых связей. Блейк тянется к сумке на спинке стула, но тут в гостиную врывается мистер Уиллоу.       — Росс, за мной!       Блейк выбегает на улицу вместе с капитаном, а Эллен и Скотт остаются на крыльце. Блейк не успевает спросить, что случилось, она видит собственными глазами, как на противоположной улице вдали по правую руку горит один из однотипных сказочных домиков.

Бен

      Привычным жестом Бен стучит по столу, а не клавиатуре, чувствуя себя каким-то нервным параноиком. Почему она не отвечает? Что-то случилось? Он написал ей около двадцати сообщений, но снова и снова останавливает себя от намерения проследить за ней. Во-первых, это подло! Его психотерапевт давным-давно говорил что-то о доверии, Бен плохо помнит — не слушал почти — но этот аргумент он использует как весьма убедительный в мысленном споре с самим собой. Во-вторых, он боится, что не сможет остановиться. Так уже было. Сначала он просто зашёл на её страницу и долистал ленту до самой первой записи, потом стал проверять наличие обновлений каждые несколько часов, проверять, что добавилось в её музыке, в списке сообществ, в списке друзей, в списке онлайн-игр… Это казалось ему безобидным (это же нормально, что ты интересуешься увлечениями человека, который тебе нравится!), а потом перестало.       Он нашёл её во всех соцсетях — даже анонимных, по ip-адресу, —прочитал все еë фанатские рассказы по любимым фэндомам, нашёл все её рисунки, узнал её адрес, номер телефона, школу и класс, её родственников, одноклассников и соседей. Бен знает про неё всë! Даже то, что она ест сегодня на обед — на почту пришëл чек из доставки продуктов, а в истории браузера он заметил запрос о рецепте лазаньи. Какая она у него прелесть! Самое чудесное, прекрасное, невинное создание, самый лучший в мире человек!       Он еë так любит, что любовь к ней — это в целом единственное, что он испытывает. Поэтому он боится, что увидит, как она переодевается или идёт в ванную. И тогда он больше никогда не отключится от камеры.       Пятернëй Бен зачëсывает отросшие волосы, убирая от лица непослушные мягкие пряди. Он должен что-то сделать, он не может просто сидеть! Ему в голову приходит одна интересная мысль. Он уже неоднократно проворачивал такие схемы, но они носили другой характер: из имеющихся материалов он создавал что-то новое, что-то, носящее провокационный, компрометирующий характер — высококачественные дипфейки, которые обманывали и нейросети, и внимательный человеческий глаз! Одной фотографией тут не отделаешься — халтура! — а вот видос можно замутить сочный!       Бен любит свою работу. Конечно, ни на йоту также сильно, как еë, но это приносит ему истинное удовольствие — некое садистическое наслаждение от осознания того, что в твоих руках находятся жизни и судьбы целых семей. Сейчас, конечно, ситуация другая. Он наслаждается тем, что делает это ради неë, что просто выполняет еë маленькие желания! Если она хочет разрушить брак отца с нелюбимой мачехой, значит, он это сделает!       Он быстро выбирает подходящий материал: видео с закрытого форума в Торе, содержание которого, пусть и не носит вопиюще извращенный характер, представляет собой съемку с видео-камеры номера в отеле с весьма однозначным сюжетом секса гетеросексуальной пары. Сам Бен по этому поводу ничего не ощущает: его совершенно не возбуждает происходящее. Он бы даже счëл себя асексуалом, если бы не был влюблён в девушку и не фантазировал о ней. Затем — достаёт со страницы активно ведущей соц-сети коуч-тренерши огромное количество подходящих исходников: фото с разных ракурсов с разными выражениями лица и даже видео крупным планом. Кажется, эта женщина очень любит себя снимать.       Наложение одного материала на другой — дело нехитрое, но кропотливое. Он убивает на него несколько часов, прежде чем, удовлетворённо потянув уставшую шею, просматривает результат работы и приходит к выводу, что превзошёл самого себя. Для пущей убедительности при монтаже он добавляет вотер-марку фирмы видео-камер и дату заснятого — наугад выбирает число месяц назад, посмотрев по соц-сетям, что именно в это время жертва находилась в гастрольном туре по штату со своей коуч-программой.       Наживка подготовлена идеальная. Осталось только отправить это видео на нужный адрес и наслаждаться шоу. Главное, чтобы она не увидела эти видео — какой стыд, она ведь так трогательно невинна! Конечно, в своих сладких мечтах он показывает ей взрослый мир во всех подробностях, но точно не таким способом! Нужно отправлять сразу тому, на кого он намерен воздействовать. Ни на саму тëтку — нет, он же не собирается её шантажировать, она бы никакими деньгами от него не откупилась! Отправлять надо сразу отцу. Бен тратит считанные секунды на эти декоративные манипуляции — форматирование и переименование файла, формулировка текста и, собственно, доставка сообщения. Красота! Сразу видно: профессионал.       Однако он не может успокоиться. Как будто чего-то не хватает. Как будто нужно что-то ещë. Запасной план.       Бен уверен: ему удастся её порадовать, но это не облегчит ему путь по сближению с ней. Она такая скромная и неуверенная, он едва разговорил еë, и то пришлось девчонкой притвориться! Но ведь он рассчитывает не просто на дружбу, он не намерен с ней просто дружить, его устремления куда более решительны и серьёзны. Он уже может дать ей абсолютно всё, что бы она только не захотела. Но придёт время — и он станет самым могущественным и влиятельным человеком всего мира — не только преступного. Она представить себе не может, кто он на самом деле.       Конечно, они поженятся — это ясно, как Божий день, и очевидно, как самая тривиальная аксиома. Но пока она даже не знает, что он парень, — и это удручающе. Надо подготовить почву к тому, чтобы раскрыться ей, этот его театр одного актёра не может продолжаться вечно, ему уже самому надоело.       Есть у него одна идея…       Бен подключает гарнитуру к телефону, берëт бомбер и выходит на улицу. Надо кое с кем повидаться.

Джефф

      То, что его порезал тот старый засранец, — даже унизительно. Да, он получал ранения на прошлых заданиях, но там хотя бы противники были достойные! К тому же, с ним дрались в рукопашную, и синяки и ушибы не способствовали риску быть обнаруженным блюстителями порядка. Джефф не ожидал, что пожарные приедут так быстро, значит, кто-то заметил огонь, когда он ещë был в доме? Кошмарно поработал, грязно и неаккуратно.       Он сейчас пиздец на взводе, поэтому пришлось поездить по городу кругами и вернуться к себе глубокой ночью, чтобы собрать вещи и обработать руку. Пока Джефф убирался, он понял, что надо перестраховаться и залечь на дно. Может, на недельку-другую. Можно сказать, взять отпуск.       Вряд ли, конечно, в той луже свернувшейся от пламени крови можно обнаружить одну-единственную каплю, принадлежащую не убитому, а убийце, но Джефф беспокоится об этом куда серьёзнее, чем сам мог ожидать. Он складывает все деньги, накопленные за последние месяцы, в спортивную сумку, переодевается, умывает лицо и шею, чтобы выглядеть цивильнее, забирает волосы в пучок и возвращается в машину.

***

      Всю дорогу он курил, поэтому сейчас, стоя у подъезда, он дышит свежим воздухом через рот и интенсивно жуёт сразу четыре мятные жвачки, надеясь сбить запах табака. Если от него будет нести дымом, то она опять обругает его, а ведь он обещал, что бросит.       Обнюхав себя и определив, что запаха нет, он наконец входит в многоэтажный дом, поднимается на девятый этаж и в нерешительности останавливается у самой двери. Звонить? Наверняка разбудит ребëнка. Стучать? А если не услышит? А если стучать громко, то риск такой же, как от звонка, только громкий стук ещë более пугающий и привлечёт больше внимания. Ключей от их новой квартиры у него нет.       Дверь медленно приоткрывается, и Джеффу приходится отшатнуться, чтобы не врезаться. В проходе стоит она.       Строгая и прекрасная, точно скандинавская богиня. Она не выглядит разбуженной, напротив, пышет энергией в своей безмолвной агонии ярости и порицания. Руки сложены на груди, подбородок опущен, и из-за этого еë тяжёлый взгляд, брошенный исподлобья, ощущается физической пыткой.       Она походит на непробиваемого вышибалу, требующего пароль, известный только членам какого-нибудь сверхсекретного клуба.       — Джейн…       — Проходи, — она хватает его за воротник и затаскивает в квартиру. Кажется, с паролем он всë-таки угадал.       В коридоре темно, но Джефф помнит, как всë здесь выглядит при свете: квартира оформлена со вкусом и лоском, вся мебель безбожно дорогая и одним своим видом внушающая восторженный трепет, словно музейные экспонаты. Неловко перебирая конечностями, Джефф старается вписаться в чуждый его дикому, неотëсанному нутру интерьер и мысленно радуется, что прямо сейчас во мраке не может разглядеть убранство комнат, напоминающее об огромной пропасти между хозяйкой квартиры и им самим.       — Ты же обещал, что бросишь.       — Прости, я… Это последняя, — он не решается снять куртку и разуться, потому что таким образом обозначит своë желание задержаться. А ему ещë не дали такого права. — Пахнет?       — Я в окно видела. Как, по-твоему, дверь открыла? — интонации еë голоса, слышимого в темноте, смягчаются до ироничных. Джефф определяет, что она выходит из широкого коридора на кухню. — Чего стоишь? Обувь снимай.       На кухне горит маленький бра над барной стойкой, на которой стоит открытый ноутбук. Значит, Джейн работала, когда услышала, как к дому подъехала машина, подошла к окну проверить и поняла, что это к ней.       Джефф берëт сумку и ставит еë у стены, привлекая к ней внимание своим действием. Джейн смотрит на него молча, кажется, всего секунду, но, ничего не говоря, отворачивается к холодильнику, достаёт сковороду и включает электрическую плиту.       — Останься, поешь нормально.       Джейн, вообще-то, никогда не спрашивала его о работе. Она вообще никогда ни о чëм его не спрашивает.       — Маленький спит?       — Конечно. Второй час.       — Можно я загляну?       Она оборачивается на него. На её лицо, расслабленное, толком не выражающее никаких эмоций, падает свет от маленького светильника, и в полумраке, в своём шëлковом халате, с идеально лежащими пышными локонами, спокойная и домашняя, она выглядит, как мечта, сосредоточение всего лучшего, что есть в этом мире. Кажется, что это не на неё падает свет, а она сама излучает его.       — Загляни. Но тихо.       Джефф полагается на моторную память: идёт направо, в длинный коридор из гостиной, затем — вторая комната слева. Детская закрыта, но не заперта. Он медленно приоткрывает дверь, придерживая ручку рукой и другой упираясь в стену.       Малыш, укутавшись в одеяло, лежит в большой кровати с высокими бортиками, подражающими крепостным стенам и башням средневекового замка. Он спит совсем тихо, только изредка издавая приглушенное мычание. Джефф смотрит на него глазами, полными обожания. Это — его сын. Сын, которого родила его любимая женщина, первый человек в его жизни. Они — его семья. Здесь — его дом. Не территориально «здесь» конечно, но — с ними.       Он закрывает дверь и так же тихо возвращается на кухню.       — Твои родители пытались со мной связаться. Мать нашла меня.       Джефф садится на барный стул перед тарелкой с горячим ужином. Он давно не ел по-человечески, кажется, как будто никогда.       — Что хотели? — он семь лет не общался с родителями, с момента своего официального заключения. Конечно, они знают про Джейн и про то, что они, видимо, были близки — из тюрьмы Джефф писал только ей. Но четыре года после побега он о них ничего не слышал, сам не искал встречи и разыскиваемым ими тоже не был. Поэтому, конечно, сейчас ему удивительно слышать, что чета Вудсов вспомнила про младшего сына.       — Знаю ли я, где ты. Я сказала, что без понятия, что ты со мной не связывался. Мы гуляли с Алексом в парке, она так пристально посмотрела в его лицо, бедняжка даже расплакался. Хорошо, что ничего не сказала про него, но я даже представить не могу, что ей могло от нас понадобиться.       «От нас» — это она про кого? Про себя и сына, или она подразумевает и его отца тоже? От этой мысли Джефф даже смущается, хотя редко замечал за собой подобные эмоции. Джейн часто ведëт себя отстранённо, как бы прочерчивая между ними черту, но он помнит всë: и их ночи, и их клятвы, и то, как она плакала, когда увидела его в суде, и то, как она поцеловала его (первая!), когда       в ту ночь увидела его с ножом в окружении трупов.       Джефф несмело открывает рот, понимая, что должен рассказать ей о произошедшем, но в ту же секунду одëргивает себя. Она не испугается. Она ничего не боится. Он уверен, что она его даже не осудит, пусть и не будет в восторге.       — Слушай, я… — она смотрит на него внимательным, спокойным взглядом. Но губы напряжённо сжаты — понимает, ничего хорошего не расскажет. — Облажался. Немного. Несильно. Возможно, я пару недель не появлюсь, чтобы… на вас не вышли.       — Что ты сделал?       — Да там херня. Просто…       — Джефф.       — Возможно, я наследил. Где-то, где не следовало.       Она молчит. Лучше бы кричала, устроила скандал, проклинала и материла его — но не молчала. Джейн всегда сдержанна на эмоции и немногословна, все свои желания и чувства выражая в действиях и жестах, а не словах, и эту её черту Джефф даже боится за её непредсказуемость.       — Тебе действительно лучше не приходить, — Джеффа окатило ледяной водой. — Если с ребёнком что-то случится…       — Джейн, нет, я… не допущу. Это же просто полиция. Я имею в виду, я не хочу, чтобы кто-то про нас узнал, я не имею в виду, что вам угрожают, что…       — Ты правда думаешь, что речь идёт только о полиции? Если ты подвёл этих людей, они не отдадут тебя в руки правосудию, они не накажут тебя так просто.       Мысли Джеффа, сумбурные и обрывочные, усмиряются и отходят на второй план, когда в его сознании возникает один тревожный вопрос. Откуда Джейн знает о них? О преступной группе, на которую он вынужден работать? Он никогда ничего ей не рассказывал. Одно время он был уверен, что мастерски скрывает от неё источник своего заработка, он ответил как-то уклончиво, что нашёл работу, что будет обеспечивать их с малышом, и Джейн не уточняла подробностей. Потом он понял, что она догадалась, что заработок этот нелегальный, что деньги, возможно, краденные, намекнула Джеффу, что его тайна перестала быть тайной, и, не встретив осуждения, он стал спокойнее за их отношения — они не рисковали разрушиться из-за факта его преступной деятельности.       Но он точно не говорил ей о том, что у него есть заказчики и покровители, что он действует не независимо.       — О ком ты говоришь?       — Тебе лучше уехать. Вернёшься, как решишь проблемы.       Уходит от ответа.       Джефф чувствует себя обезоруженным и дезориентированным, словно его ударили по голове. Он медленно, давая Джейн время остановить его и объясниться, забирает куртку со спинки стула и исчезает в коридоре.

***

             Джейн наблюдает из окна, как он садится в машину, остаётся ещё на несколько минут и наконец уезжает.       Лучше, чтобы он уехал, чтобы его не было рядом. А пока она узнает всё сама, решит все проблемы и позовёт его назад, а он к ней преданно вернётся.       Она вручную набирает заученный номер.       — Сына босса убили. Мне нужны люди.