Уже прошло больше двух месяцев, как тебя не стало.
Весенняя гроза очень примечательна, особенно в вечернее время суток. Тучи сгущаются, чернеют и заволакивают собой всё столь широкое и бескрайнее небо, не оставляя лучам солнца ни шанса пробиться сквозь них. Крупные капли падают на уже вскоре мокрую землю, бьются об стёкла домов и машин, стучат с такой яростью, будто хотят их разбить, превращая некогда целые куски в маленькие, никому не нужные осколки. Словно вкладывая все силы, всю злость на этот мир, накопившиеся за неисчисляемое количество времени. Вдалеке шумит гром, звук разносится по всей округе. Молния разрывает небо, делит его на части и собирает воедино снова и снова, заставляя чувствовать страх находясь на последнем этаже пустой квартиры. Где-то в глубине дома горит камин, его угольки медленно тлеют и искрят, пока недалеко висевшие часы уже давно не тикали. Казалось, что их звук не нравился кому-то очень давно, но чтобы лишний раз не вспоминать, — их выключили, погрузив квартиру в мёртвую тишину. Они так и остановились на отрезке времени: 1:45 после полудня. 1:45. Время такое странное. Звучит, как при смерти в больницах, и врачи констатируют время того, когда и как человек ушел в иной мир.
Хрупкие плечи укрывает теплый плед, окрашенный в чёрный цвет и покрытый двумя оранжевыми перекрещенными полосами. Каччан.
Он согревал в столь неприятное время, когда такого нужного тепла не было, а завывания ветра и шум дождя лишь создавали холод в душе, погружая в мысли ещё сильнее. В комнате был полумрак. На теле была надета чёрная толстовка, когда-то принадлежавшая Бакуго с его же принтом на ней. Она согревала, одаривала своим ещё не ушедшим, хоть и еле уловимым запахом, и дарила ощущение защиты, защиты от этого страшного мира.
Несмотря на такую обстановку рядом лежали и другие вещи. Например плюшевая акула, которую Изуку купил не так давно. Она была похожа на ту, что была у его
покойного мужа, но более бархатная и мягкая. Такая же теплая, как и его объятия. Конечно же она была названа в честь него, и Деку каждый день, как возвращался в квартиру, одаривал её еле ощутимым поцелуем, приветствуя её. С ней он не одинок, и даже в самые тяжелые ночи тоски и моментов, когда он грезил о том, чтобы вернуть всё назад: она создавала атмосферу, что говорила о том, что он совсем не одинок. Где-то в своих мыслях.
Руки предательски дрожат, сжимают в руках столь ценную плюшевую вещь, пока по бледному лицу, которое было обсыпано веснушками, стекали соленые слёзы.
Это началось сравнительно недавно. Ужасная тоска по тому, кого уже нет
в живых рядом. Она накатывала новой болью, безжалостно душила в своей петле и заставляла примкнуть к полной никчёмности, понять, что ничего уже не изменить. Совершенно ничего. Ничего не остается. Как бы и не пытался он скрыть, даже будучи не здесь, Кацуки всегда всё знал про него. Что с ним происходит, где он пропадает, что чувствует, кого любит. Абсолютно всё. Даже самые безобидные, сделанные неосознанно вещи указывали на абсолютно всё, позволяя читать Деку, словно раскрытую книгу. Ты всегда был таким, верно же, Каччан?
Ночь постепенно сменяется утром. Солнца почти не видно из-за ещё не ушедших туч. Оно не проглядывает даже сквозь них. Будто они поглощают его целиком и полностью. Худощавое тело лежит на теплом ковре, укутанный в теплую одежду и плед, держа в своих объятьях такую родную игрушку. Если говорить о сохранности дома, то в последнее время даже это не было сделано, как надо. Будто его владельцу было все равно на это. Хотя, почему будто?
На столе около дивана валялись наполовину использованные упаковки от таблеток, которые уже давно перестали принимать. Там также стояли пустые тарелки, которые когда-то были наполнены кацудоном, и едой быстрого приготовления. Изуку совсем не заботился о себе в последние дни. Под глазами были видны чёрные круги, огромные и темные, которые свидетельствовали о недосыпе. Он критически плохо и мало спит.
Каждую ночь происходит одно и то же. Он смыкает свои глаза, и оказывается там: в месте, покинутом Богом. Каждую ночь, когда тот пытается поспать, в его сны приходит Кацуки. И если бы он хоть что-то говорил, но нет, сам Деку стоит, как вкопанный. Смотрит в знакомые очертания лица, глаза уже слегка забытого цвета, и эти невероятно светлые, будто после взрыва торчащие в разные стороны, казалось бы колючие, но на самом деле невероятно мягкие волосы. Сердце наполняется тяжестью, горечью утраты, и желанием прекратить эти муки. Желанием открыть глаза и узреть то, будто ничего и не было, будто ничего страшного никогда и не происходило. Но открывая глаза Мидория видит лишь пустую комнату, и уже потухшие угольки перед собой. Он постанывает от боли в теле, но все-же поднимается. Длинные рукава закрывают вечно раненые руки, которые были в садинах от неаккуратной работы, да и сама одежда скрывает практически всё тело, кроме ножек, погружая его в тихий омут чёрной ткани. Колени сгибаются, и он выпрямившись осматривает этот бардак. Вид у зелёноволосого максимально помятый, будто неживой. Он включает радио на кухне, его мелодия напоминает о чём-то давно забытом. Голос хрипит, но даже так он подпевает себе под нос, ставя чайник на плиту.
— Ты ярче, чем звезда, — голос хрипит, дрожит и соскакивает от ночных слёз.
— Немного даже жаль, что устал я, — он выдыхает, делая новый вдох. — Каччан, — договаривает он.
— Любить, как я любил вчера. — руки нежно открывают дверь холодильника, достав оттуда молоко и хлопья. Он молча насыпал всё в миску и залил белой холодной жидкостью, которая являлась молоком.
— Ты знаешь всё сама, никто и никогда, жаль не станет. — от Изуку слышится тихий всхлип, он сжимается, ожидая пока чай вскипит, и он наконец сможет позавтракать. Ложка, взятая в руки сжимается в тонких длинных пальцах, и он чувствует потоки слёз. Выдавливает голос, что больше похож на обессиленный шепот.
— Любить, как я любил вчера. — заканчивает он, пока его голос раздаётся хрипом по кухне, отбиваясь от стен и отдаваясь еле слышимым эхом. Сердце разрывается, обливается кровью, пока прибор из рук падает и со звоном ударяется об холодную плитку.
Голос срывается, накатывает истерика, а кровь стучит в ушах, позволяя слышать только свой голос.
Так неудивительно, ведь при утрате — уже ничего не вернуть.
— Каччан, пожалуйста, вернись. — раздался жалобный голос Изуку, он хватается за голову сжимая в пальцах волосы, чуть оттягивая их и начиная задыхаться в своих же криках.
— Я люблю тебя, я не могу оставаться один дальше, Каччан! — его голос разрывает тишину, радио заглушается и уже почти не слышно, пока сам Мидория отходит назад, скатываясь вниз по стене и начиная плакать навзрыд.
— Я просто хочу любить и быть любимым! Пожалуйста, не оставляй меня! Я сделаю себя лучше, я клянусь! Почему ты не слышишь?! — руки судорожно хватают ткань тёплой кофты, чей запах окутывал Изуку снова и снова. Он держит её, будто не себя, а кого-то, пока глаза начинают болеть от слёз, которые буквально сжигали их под своим напором.
— Я прямо здесь, пожалуйста! Я не хочу погибать в дыре этой боли, прошу тебя! — голос затихает. Он успокаивается, пока его отголоски ударяются эхом об стены. Он смотрит в сторону плиты, понимая, что криками уже ничего не вернуть. Сердце бьётся, хочет будто вырваться из груди, проломить рёбра и выйти на свободу, подальше от этой нескончаемой боли.
— Я люблю тебя, Каччан. — всхлипывая уже шепчет он, обнимая себя руками и создавая себе ощущение того, что его муж рядом. Что это он обнимает его. Глаза блестят, в них будто омут боли и беспросветного отчаяния, которое пожирают мальчишку.
— Я никогда не перестану, ты веришь мне? Я обещаю, до самого конца, Каччан. — промолвил он, прежде чем умолкнуть совсем.
Чайник кипит. Его свисток создаёт шум, пока Деку приходит в себя. Он поднимается на дрожащих ногах, что почти не держат его и вот-вот уронят на пол, где он и был недавно.
Я очень скучаю по тебе, Кач-чан.- последнее, что было сказано им, после чего он достал кружку, из которой когда-то пил Кацуки. Выключил плиту, возжелал налить себе кофе, после чего сел за стол. Теперь он всегда завтракает один. Размякшие хлопья плавали в холодном молоке, уже такие не вкусные и противные.
***
Завтрак так и не был начат. Кофе же было выпито. Изуку принял душ, и вновь оделся в нестиранную одежду, которую Кацуки оставил после себя.
Деку уже более менее пришел в себя, и подошел к окну на кухне. Отодвинул шторы, за которыми лежала забытая пачка сигарет. Достал одну оттуда, зажёг зажигалкой со странным принтом: «Курите? Курите! Мы подождём! © Похоронное Бюро.»
Он делает первую тягу, вспоминая о том, что когда-то были вечера, когда сам Бакуго курил при нём. Смотря на него, можно было бы сказать, что у него был точно опыт. И это заставляло тогда очень сильно волноваться на этот счёт. Сигарета тлеет в руках, он о чём-то думает, пока человек внутри него разбивается на тысячи крупиц. Даже так ему точно следует жить дальше. Однажды боль пройдёт же, да? Да? Он смирится, примет всё, как должное и быть может только тогда сможет разлюбить человека по имени Кацуки Бакуго, того, кого уж нет рядом с ним, но даже так, обрекая себя на страдания он будет хранить свою любовь к нему до тех пор, пока это окончательно не разобьёт его.
Радио играет.
— Сегодня мы играем полюбившуюся зрителям песню №2 в топе популярных! — прозвучал радостно голос ведущего, и по кухне начала растекаться мелодия.
-Where did I go wrong? I lost a friend.
-
Somewhere along in the bitterness.
And I would have stayed up with you all night,
Had I known how to save a life.
