hell

Они слишком долго играют в эту игру. Начало было нежным, достаточно невинным, и он не видел вреда в игривом подшучивании. Увеличение совместных миссий означало, что они проводили больше ночей в компании друг друга, чем в чьей-либо компании. Ночью разжигание костров, еда и смех над плохими свиданиями. Летом проводили случайные купания в озерах почти обнаженными, потому что было чертовски жарко. В зимние ночи ютились на мягком покрывале; широкие плечи сгорбились над более миниатюрными, защищая гибкое тело от пронизывающего ветра. Тело. Все началось с ее тела. Он начал замечать ее изгибы, вдохи удивительно полной груди. Задница, от которой он, казалось, не мог оторвать глаз, качание бедер, будто старые напольные часы, гипнотизирует и завораживает его. Пронзительный голос, которым она говорила с Наруто, не был таким хриплым, каким она говорила с ним. Этот проклятый голос. Он не должен был слушать его с самого начала. Он знал, что у нее тяжелый день, поэтому подумал, что будет мил и принесет ей данго. Конечно, было поздно, но он знал, что она сова, как бы рано ей ни приходилось вставать. Он много чего знал о ней. Он знал, что у нее на плече есть родинка странной формы, напоминающая цветок сакуры. Он знал, что ее терпение быстро заканчивается, он знал, что она предпочитает книги телевизору. Он знал, что у нее высокий болевой порог, и знал, что она спала только с тремя мужчинами за все свои двадцать шесть лет. Он знал, что она разборчива в еде, что она пила зеленый чай, как воду, а также он знал, что у нее легчайшие веснушки от скулы до скулы, и знал, когда она лжет, потому что эти нефритовые глаза всегда говорили правду. Он знал ее. Так что появиться в какой-то непонятный час ночи было и чем-то непохожим на него, и разумным одновременно. Чего он не знал, так это того, что именно ее гребаные стоны привели к падению Какаши. Он постучал в дверь, но похоже Сакура была поглощена какой-то книгой — в ее квартире был небольшой уголок для чтения, который был довольно изолирован от мира. Пара достигла комфорта в своих отношениях, и для Какаши было нормально входить сюда просто так. Для Какаши было нормально красться, довольствуясь тем, что он пугал ее и удивлял сладостями. В конце концов, ему действительно нравилось получать от нее удовольствие, потому что цвет ее щек, когда она краснела, был невероятен. Он почувствовал ее чакру в спальне, где случайно оказался ее укромный уголок, и прокрался по узкому коридору. Для Какаши было нормально совершать добрые поступки. Для Какаши было нормально думать о счастье Сакуры. Что было нехорошо, так это холод, который пробежал по его спине, как гвозди по плоти, когда первая симфония стонов скользнула от треснувшей двери спальни к его ушам. Что было нехорошо, так это жар кожи, когда он подошел ближе к двери. Что было нехорошо, так это томление в животе, когда дверь со скрипом открылась. Что было нехорошо, так это то, насколько душераздирающе красивой она выглядела, раскинувшись на кровати. Светлая кожа освещалась лунным светом, изящные руки погрузились глубоко между бедер, которые перекатывались вперед со смятым выражением сосредоточенности и удовольствия на лице. Что было нехорошо, так это имя, которое она стонала, задыхаясь. Так жалобно задыхаясь. — Ка-ка-ши, пожалуйста… — она умоляла. Она чертовски умоляла, умоляла. Она дразнила себя, шептала его имя, умоляя мужчину, который не касался ее, прикоснуться к ней больше — целовать ее глубже, трахать ее сильнее. Каждый нерв в его теле напрягся, когда она подняла голову, и темные, горящие зеленые глаза с расширенным зрачками посмотрели на него, оценили его… Поманили его. — Какаши, — прохрипела она, — пожалуйста. Как он мог ей отказать? Как он мог сказать «нет»? Ноги понесли его к краю кровати; руки схватили лодыжку и прижали ее тело к его собственному. Глаза остановились на болезненно прекрасном теле, лежащей перед ним богине весны. Руки коснулись кожи, которая тлела так же жарко, как адское пламя, ожидающее его. Губы приподнялись над ее собственными; языки танцевали, каждый доминируя, длинные стройные ноги обвились вокруг его талии, а грудь так чудесно прижималась к его собственной твердой груди, требуя внимания. Он все еще мог вспомнить, как она хныкала, когда он всасывал розовый сосок; он все еще мог вспомнить грудной стон, когда он взял в рот другой. Горячий проход ее тела так легко вобрал его в себя, что ее бедра следовали за его ленивыми толчками в качающемся тандеме. Их стоны гармонизировались, их души были связаны, их руки сцеплены, их тела разбились друг о друга. Он сказал себе, что ему одиноко. Он сказал себе, что она одинока. И все же, пробираясь через открытое окно прохладной осенней ночью, он знал правду. Она была для него наркотиком, оставляя его под кайфом на несколько дней. Она была искушением, ухмыляющимся демоном в ночном одеяле, уговаривающим его обещанием влажных поцелуев и мягких тел. Она была двойственностью, мягкой и твердой: жестокой, пугающей, милой и вдохновляющей. Его сердце билось сильнее, когда она умоляла его освободить его, его сердце взлетало, когда расширенные глаза увидели его и сделали из него мужчину. Его сердце бешено забилось, и все же — когда он смотрел на ее расслабленную фигуру, растянутую через ее кровать, и он снял с себя рубашку, — он знал правду. Пока розовые губы касались его шеи маленькими поцелуями, шепот ее дымно-женственного тона эхом разносился по его чувствам: — Трахни меня, детка… Он знал правду. Он отправится в ад. Тем не менее, он задавался вопросом, когда ее рот растянулся над головкой его набухшего члена, не ведет ли она его туда. И все же, он задавался вопросом, вдавливая два пальца глубоко в нее, не тащит ли он ее за собой. Но потом она хныкала, и стонала, и ныла, и умоляла, и его чувствительность покидала его. Но тогда она содрогалась, и поддерживалась, и пульсировала, и дрожала. И все, что он хотел сделать, это увидеть, как она дрожит еще немного. Он хотел быть причиной, по которой она никогда не думала о небесах, если они были прямо здесь, с ним. Он хотел оставить свой след. Требовать ее. Владеть ею. Выкопайте могилу, достаточно большую для двоих. И когда он прижал свой толстый член к ее влажному входу и она закричала, он был уверен, что она не будет возражать. И когда он так сильно толкнул бедра вперед, что кровать сдвинулась вместе с ними, он был уверен, что она знает о своей судьбе не меньше его. И когда она прижалась к нему; оба смотрят друг на друга под тем же лучом лунного света, соприкасаются лбами; глаза закрыты… Когда она кончила, крича и дрожа так сильно, что снова лишает его возможности спорить… Он знал… Ад был шуткой, пока бог был женщиной, заключенной в его объятиях.