Загляни в конверт

Сара любила свои книги. Водить пальцами по твердым корешкам, смотреть на полнящиеся цветными корешками полки. Кожу холодили впалые, блестящие буквы названий; взгляд цеплялся за новые, яркие и пока непривычные серии, значки изданий, за еще не прочитанные томики, которые сверкали гладкими страницами и переплетами, еще пахли типографской краской и прохладой. Сара не была книжным червем, не была замкнутой, тихой и холодной, не была черствой, словно страницы любимых книг. Не была одинокой. У нее был Пашка, а у Пашки — друзья, которые приняли ее в свою компанию. Пашка был ярким, громким, от него пахло жарким июльским солнцем, прогревшейся речной водой, которая так и зазывала купаться, а глаза светились, словно самые настоящие звездочки на небе в августе. У него были большие синие глаза, длинные черные ресницы, смуглая кожа и немного худощавое телосложение. Саре было уютно с ним — молчать, лениво переговариваться, лежа на траве, плести венки из только что распустившихся одуванчиков и белоснежных ромашек, слыша его звонкий смех и отвечая на него скромной улыбкой. Рядом с Пашкой хотелось самой побыть невинным цветком, и пусть получалось не всегда, она знала: Пашка любит ее любой. Сара любила свое личное солнце — задыхалась и не могла надышаться, грелась и прохлаждалась под его боком, крепко вжималась в твердую грудь, успокаиваясь, и прижимала его к себе, пряча свое мужественное солнце, позволяя тихо выплакаться, не укоряя, не давая увидеть его слезы окружающему миру. Не все такие, как они. Не все поймут. Пашке была необходима Сара. Просыпаясь раньше — имея возможность прижимать ее ближе к себе, гладить по волосам, слышать едва заметное сопение и видеть мирное, такое покойное выражение лица — или позже — лениво вытягиваться на кровати, перекатываясь на другую ее половину, вдыхать легкий цветочный аромат, вставать ногами на холодный пол и тихо, как можно тише, идти в кухню, откуда доносился бодрящий запах кофе; обнимать ее со спины, класть подбородок на тонкое плечо, говорить или молчать, — он благодарил вселенную, бога и судьбу за то, что нашел Сару, что она рядом, что она существует, живет и любит его в ответ. Сара вся была его личным благословением богов. Сара была старше него на полгода. Тонкая, светлая, она была словно хрустальная — но мягкая, нежная кожа пружинила под пальцами, и Пашка глупо улыбался своему новому, почти детскому открытию, а у Сары дрожали губы: она не знала, стоит ли хохотать прямо здесь, прямо сейчас. Он влюбился в нее такую — смешливую и решительную в одно время и тихую, ласковую и мягкую — в другое. Сейчас наедине она все чаще была второй, немного непривычно для его версии редакции года назад, но с ней было всё так же уютно молчать, от смеха все так же замирало сердце, а при виде обнаженного, тонкого, такого родного тела Пашку захватывало желание. Его Сара. Его свет, его благословение, нежный цветок. Только его. И он сам — только ее.