.
16 мая 2021 г., 23:14
***
олег выглядел как минимум ошарашенным. в принципе, о том, что он начудил, разумовскому стало понятно только благодаря этому лицу. — ты что, вышел в магазин в пижаме? — да, но нет ничего такого в том, чтобы пойти в магазин в пижаме? — волков приподнял брови в ответ на эту реплику, но ничего не ответил, забрав пакет с — мог ли он сомневаться? — мандаринами и пряниками. — ты купил только мандарины и пряники? так, по-твоему, выглядит здоровое питание нормального человека? — нет, но... ты дуешься за пижаму? я даже не подумал, что... это магазин у дома, и... — на дворе декабрь, сережа, ты не забыл? — вытащив из пакета пряники, волков повернулся к сереже — не злился, а скорее не вполне понимал, что произошло. — ну и..? — минус пятнадцать. ты вышел в пижаме на улицу в минус пятнадцать! а вдруг ты заболеешь теперь? и что я буду с тобой делать? и, молодой человек, когда я просил купить что-нибудь, что ты хотел бы на ужин, я имел в виду, ну... пасту? картошку? паэлью? — разумовский чувствовал себя нашкодившим котом и поспешил скрыться от олега за дверью ванной, моя руки. — если ты думаешь, что я не продолжу, я продолжу... — раздалось из-за двери, и разумовский демонстративно включил воду сильнее. олег оказался терпеливым, и дождался, пока щелкнет замок двери. — ты сказал купить то, что я хочу, а не нормальной еды... технически, ты сам виноват... — невнятно пробурчав себе под нос, сережа попытался проскользнуть мимо расставленных по ширине коридора рук, и не смог: оказался в теплых объятиях, и упавшая на лицо прядь влегкую была убрана за ухо мягкими руками. сережа не мог не признать: обниматься с олегом было приятно, уютно и даже спокойно, что с разумовским в принципе случалось нечасто. вспоминалось, как тяжело еще год назад ему давались прикосновения, и ставилось в сравнение нынешнее спокойствие. хотелось стоять так вечно и думать исключительно о ладони в волосах, но олег включил режим бабушки, а сережа знал — это надолго. — сколько ты не ел нормальной еды до нашей встречи? — до того момента, пока ты не накричал на стюардессу, чтобы самолет летел быстрее, ты имеешь в виду, или до... — сереж, — разумовский был готов поклясться, что ради смешного выражения лица поморщившегося олега он мог припоминать это вечно. — что? ты накричал на стюардессу, чтобы она поторопила пилота. — я нервничал, и... ты был в беде, у меня сработал рефлекс, и мы, вообще-то, о тебе говорили сейчас. сколько ты не ел нормальной еды? — нервничал? по какой такой причине? олег предпочел проигнорировать вопрос: он показался риторическим. под натиском щекотки сережа оказался посговорчивее. — я... ну олег, прекрати, — глубоко вдохнув и пытаясь выбраться из подлого нападения щекоткой, сережа продолжил одним словом, — нуянеелнормальнопарумесяцевилиможетполгодаилигод. волков был похож на обиженного ребенка, но быстро перешёл в тактику бабулиного наступления — прищурился и поставил руки на поясницу, выражая всем внешним видом недовольство. — кто прошлое помянет... к тому же, я нервничал, — неуверенно усмехнулся разумовский. — нервничал? по какой такой причине? — по-доброму передразнил олег. — это ты кого такого умного процитировал? — даже не знаю, — не дав парню опомниться, олег подхватил его на руки, вызвав бурю эмоций — от возмущения до смущения, и строго прищурился. — по моим ощущениям, это тело не слишком радо еде из автоматов и пицце, сереж. — по моим ощущениям, еде из автоматов и пицце рад сережа разумовский, олег; может, ты на пол меня вернёшь? — недовольное ворчание быстро прервалось, стоило волкову угрожающе коснуться пальцами ребер. сергей перебрал в голове сотню вариантов по запросу «как перестать бояться щекотки». — идём есть. записывай влог, радостный сережа разумовский. «олег волков снова тащит меня питаться — домашнее насилие», — поведя плечом, волков заставил парня покрепче взяться за плечи, и преодолел расстояние до кухни в несколько шагов. — согласись, это приятнее, чем жизнь в офисе? — в офисе меня не абьюзил олег волков, была пицца и автоматы с едой, — хитро улыбнувшись, разумовский шмыгнул носом, выразив свою обиду. — и у меня не отбирали телефон по воскресеньям. — да потому что без нескольких часов твоего присутствия соцсеть не рухнет, а ты пашешь сутками, сереж, никакой организм такого не выдержит, и я не уверен в том, что ты до сих пор жив. — а может это и не я сейчас с тобой говорю? шутка выдалась не очень хорошей, и разумовский понял это сразу, но сгладить ситуацию не успел. помрачневший олег без излишней драмы усадил разумовского на стул, вручил в руки белого котёнка, чтобы не пищал под ногами во время готовки, и принялся без особого энтузиазма набирать из множества пачек разноформенных открытых макарон хотя бы две одинаковые. — олег, — тихо окликнул его разумовский, будучи неуверенным в том, что не скажет ещё что-то более глупое, чем травмирует и без того травмированного олега еще сильнее. — мм? — не обернувшись, но перестав шуршать упаковками, отозвался волков. — мы... мы не придумали котёнку имя, — выбрав позорную тактику отступления, сережа зацепился за первую попавшуюся тему. — ну, давай будет серым. — он же белый. — а ты рыжий, и я всё равно тебя называю серым, — по-доброму усмехнувшись, олег закинул на столешницу три пачки одинаковых макарон. привычка сережи высыпать больше половины пачки и оставлять совсем немного была неисправима. — да ну, глупость какая... — разумовский поморщился и подтянул одну ногу к себе, наблюдая за увлеченно нарезающим помидор олегом. зная его кулинарные способности, сережа был уверен, что уже из сухих макарон и томата волков способен приготовить какой-нибудь шедевр. — олег? — ну, что еще? — в голосе проскользнула ласковая усмешка, и сережа постарался о ней не думать, но всё равно заулыбался. — я тебя, кажется, так люблю, так люблю, — вздохнув, разумовский покатал свободной рукой мандарин по столу. — ах вот как мы заговорили, — олег постарался среагировать максимально спокойно, но чувства всё равно взяли верх, и он немного смутился, отвлекаясь на секунду от идеи закормить разумовского на годы вперёд. в конце концов, у парня были явные проблемы не только с пониманием своих эмоций и с их выражением, но и со стыдом — и волков хорошо знал, как тяжело ему с ним справиться и произнести это. — ну олег... — да я тоже, тоже, не волнуйся, — рассмеявшись, олег сдвинул нарезанный томат в сковороду и вытер руки о полотенце, подходя ближе к смущаюшемуся, кажется, до полусмерти разумовскому, и приподняв его лицо за подбородок. — даже если ты, дурилка, целый год ел пиццу и еду из автоматов, спал по часу в сутки и работал оставшиеся двадцать три. — даже если я... — даже если ты. но это не ты, знаешь, да? сережа промолчал — то ли попытался не ворошить прошлое и не делать самому себе плохо, то ли поберег от воспоминаний олега. — но если ты вдруг решишь, что голодовка — хороший способ протеста, я тебя покусаю, понял? — несильно щелкнув парня по носу, волков снова переключился на шипящие в сковороде томаты. сережа подумал, что идея объявить голодовку в знак протеста против очаровательности олега не так уж и плоха. — хоть сейчас-то телефон верни, а то я... голодовку устрою, — заскучавший и снова поймавший тревожность разумовский попытался отбить своё право на работу, но столкнулся с таким грозным взглядом, что быстро передумал. — я тебе устрою голодовку, — нарочито сердито отозвался волков, и почти показательно порычал. — сегодня воскресенье, серый, ничего с твоей «вместе» не случится. а если и случится, то оправдаем её название — будем решать проблему «вместе» вместе. понял? сережа ничего не ответил, но в которой раз позавидовал умению олега решать проблемы жёстко и радикально. в конце концов, в последнее время именно благодаря этому его жизнь стала намного приятнее: даже с четырехразовым питанием, двумя днями отдыха в неделю и восьмичасовым сном, как бы грустно ни было это признавать.***
случилось то, чего олег, в общем-то, и ожидал — наутро сережа проснулся с жаром, смотрел жалобно, пытался ничем не выдать своего состояния и поработать; его бил сухой болезненный кашель, мешая сосредоточиться. разумовский ежеминутно облизывал сухие бледные губы, несмотря на строгий запрет олега так не делать. — ложись в кровать, сереж, я прошу, тебе надо отдохнуть. я поставил вариться бульон, сейчас сделаю тебе молока, ты хочешь молока? — обеспокоенный волков выглядел так, что сережа был готов сделать для него что угодно прямо в этот момент, но пересилить себя и панический страх перед отдыхом было выше его сил. — олеж, ну, у меня всё отлично, я отлично, — предательский кашель выдал его с потрохами, но разумовский не сдавался, и закончил фразу куда тише и совсем хрипло, — себя чувствую. на подкорке сознания царапалась здравая мысль: ляг, сережа, прекрати его провоцировать, ты его расстраиваешь, ты плохо себя чувствуешь и лучше полечиться, чем загоняться еще сильнее, до осложнений. и пусть олег отстоит его право остаться дома, не даст забрать в больницу (а сережа с недавних пор панически боялся больниц, за километр их обходил и даже психотерапевта посещал вне его рабочего кабинета, доплачивая за проведение сеансов в комфортном месте), осложнений не хотелось, как и тревожить еще сильнее волкова. в конце концов, постепенно возвращалось осознание, что его любят, и пусть сережа не слишком в это верил, всё равно стало как-то спокойнее. вернувшийся олег — настоящий олег — почти всегда был рядом, смотрел взглядом, из-за которого разумовский себя ощущал погруженным в какой-то большой медовый, сладкий, золотисто-солнечный шар, едва ли пропускающий что угодно, кроме всеобъемлющей олеговой заботы; олег обнимал, стоило серёже почувствовать себя чуть хуже, чуть страшнее, чуть беспокойнее, чем всегда, и страх всегда отступал, растворяясь в прикосновениях тёплых сухих рук, нечётком шёпоте, слов из которого разумовский не разбирал да и не хотел разбирать: знал и понимал интуитивно, что там о том, что они справятся, что олег его защитит и в обиду не даст никому на всей планете и за ее пределами, что бояться не надо и нечего. олега не хотелось огорчать, заставлять волноваться, потому что он был словно самим господом сотворен, в нём не было изъянов, он решал всё, что только могло произойти, и у сережи и мысли не было, что когда-то у него не получится: решить, устранить, спасти. зато он боялся другого — волков всё же не был железным, как бы ни утверждал обратного, его терпение наверняка было не бесконечно, он рано или поздно все равно устанет тащить не только свою жизнь — тяжелую, полную травм, смертей, криков, боли, страданий, постоянных стрессов — но и сережину, в которой на самом-то деле и доли того ужаса, что в олеговой, нет. и не было ничего сложного в том, чтобы сейчас взять себя в руки и лечь в кровать, оставить работу на пару часов, пока не полегчает — особенно ради волкова. — ладно, я лягу, ты только не волнуйся, — серёже тяжело далось нажатие на кнопку выключения ноутбука, и ещё сложнее — попытка успокоиться после мысли, что без него всё рухнет. думать долго, впрочем, не получалось: от жара ужасно болела голова, а глаза пекло, из-за чего трудно было смотреть даже в сумерки комнаты, не то, что в яркий экран. — сереж, ты умница, — от похвалы приятно кольнуло в районе солнечного сплетения. — правда, ты огромный молодец, и ты правда заслуживаешь отдыха. так ты будешь теплое молоко? разумовский сдался под абсолютно обезоруживающей заботой олега, кивнул, едва сдержав улыбку, и с долей театральности прошагал в спальню, укрывшись одеялом почти с головой. у олега волкова было два состояния: первое, в котором сережа видел его только единожды, в день побега из клиники, и которое вполне могло стать олицетворением и синонимом слова смерть (определенно, смерть выглядела как доведенный до отчаяния и впавший в ярость олег волков), и второе, в котором олег смотрел _вот так_, и которое тоже могло стать олицетворением смерти — сережиной от счастья и спокойствия. морозило очень сильно. разумовский, несмотря на шерстяное одеяло, чувствовал себя так, словно его поместили в морозильную камеру. плюс к этому, горели щёки — немногим сильнее, чем от шампанского, например, так что это не очень напрягало. однако кашель не давал даже вдохнуть полной грудью, от этого немного кружилась голова, а ещё очень тянуло между рёбрами. сережа просто ненавидел болеть, и обычно игнорировал существование любой симптоматики, но сейчас, когда рядом был олег, это стало слишком сложно — хотелось, на самом деле, хоть немного себя пожалеть. — эй, серый... — олег оставил молоко на тумбочке, обеспокоенно осматривая лицо — точнее, видную из-под одеяла его половину — разумовского. — ты что, тебе совсем плохо? ты совсем побледнел, дай я... — рука почти коснулась лба. сережа зажмурился и чуть отвернулся, попытавшись спрятать лицо в подушке. волков медленно убрал руку, встревоженно глядя на него, и аккуратно коснулся ею плеча. — эй... сережа, сереж, ты чего? ты что, ты думаешь, что я ударю тебя? ты боишься, что я тебя ударю? — голос предательски дрогнул, и олег отвёл взгляд куда-то в потолок. у него такого с голосом никогда не случалось, у него и руки никогда не дрожали, но с сережей всегда было иначе — всегда страшнее, всегда тревожнее, всегда больнее. эмоции обострялись так, что невинный, возможно даже случайный, испуг, сделал с ними вот это. олег знал, что разумовский вернулся к нему искалеченным, совсем нездоровым, пережившим так много горя, но думать, что он способен причинить ему хоть каплю вреда? — сереж, ты со мной вообще? ты слышишь? — парень не пошевелился, и олег осторожно, чтобы не напугать, потянул его на себя, укладывая на спину. — что такое? — п-прости меня, — разумовский находился в опасной близости от слёз, его выдавало сбившееся дыхание и чуть повышенный тон голоса, — прости, я не должен был, я не хотел испугаться, просто так... так вышло, я... — сереж, — на макушку легла теплая ладонь, и разумовский замолчал. — тебе не за что извиняться. ты не виноват в том, что происходило, ты не виноват в том, что с тобой сделали, ты не виноват в том, что не чувствуешь себя в безопасности. ты просто знай, ладно? я никогда тебе не причиню вреда, никогда не повышу голоса, никогда не дам тебя в обиду и никогда, — большой палец прошелся по морщинке на лбу, — никогда я тебя не ударю, — тихо выдохнул олег куда-то в сторону окна. сереже вдруг кошмарно захотелось его поцеловать. они, конечно, и раньше целовались, и вообще странно было бы, если нет, но после приезда олега из сирии это случалось редко. волков вообще сохранял определенную дистанцию, и не то чтобы сережу это сильно тревожило... хотя, если бы он не врал себе самому, то признал бы — тревожило. — я принесу тебе молока наконец. и, кажется, жаропонижающее, ты совсем горишь. сильно замёрз? нельзя укрываться теплым одеялом с жаром... — присев на край кровати, олег на мгновение коснулся кончика чужого носа губами, вызвав у разумовского неконтролируемый поток эмоций, состоящий из восторга и умиления. — я дам тебе плед, он тоньше, и молю, закрой глаза и полежи немного, ладно? пожалуйста, пожалуйста, сережа, тебе это необходимо. самое сложное разумовский уже преодолел, и олега отпустил на кухню без особых возражений, хоть и хотелось обнять его руками и ногами, держать его так вечность и дышать в шею — ночью он привычно так и лежал, спрятав лицо возле чужого плеча, и немного колючие ощущения забавляли, потому что это существенно разнилось с тем, что было в детстве, когда они, оба напуганные темнотой или кошмарами, жались друг к другу. годы проходили, и им было давно не двенадцать, но для сережи всё ещё существовала единственная возможность успокоиться или справиться с кошмаром, и этой возможностью был олег, потому что он никогда, никогда не крикнул на него, никогда не ударил и не сделал бы больно. хотя оно, нечто, что никогда не было олегом, с лёгкостью обмануло его в прошлый раз. волков, разогревающий молоко и пытающийся достать мед из банки, дернулся в сторону спальни машинально. он не сразу понял, что могло там разбиться, но вспомнил, что сережа часто таскал с собой кружки с кофе, чаем и всё тем же молоком. учитывая неуклюжесть сережи и его неумение управлять телом, олег и подумать не мог, что случилось что-то серьезное. — ты там в порядке, серый? ответа не последовало, и олег заволновался: сережа откликался всегда, особенно если что-то шло не так. — сереж, я не шучу, что такое? — он преодолел расстояние до спальни в три шага. сережи на виду не было. — сереж... ты чего, ты где? — взволнованно. — о господи, — разумовский обнаружился за шкафом, прижимающий к себе окровавленную руку и кусающий вторую ладонь, видимо, чтобы заглушить всхлипы. олега передёрнуло. сережа упрямился, вставать совершенно не хотел, и в глазах горело что-то между яростью и виной. волкову это очень не нравилось: он привык к сережиным истерикам, это почти стало частью рутины в детском доме, но обычно им было нетрудно справиться — вместе. сейчас разумовский молчал, если можно было считать тихую истерику, больше похожую на скулеж, за молчание. едва ли это походило на ситуации, когда сережа плакал без причины, когда его накрывало паническими атаками, или когда он снова просыпался из-за кошмара и жался, дрожа, к олегу, и это тепло успокаивало, убаюкивало. тогда его мучило что-то нечеловеческое, почти потустороннее и очень страшное, что не понимал никто из них. сейчас словно было иначе — во всяком случае, взгляд разумовского об этом сообщал. — сереж... всё хорошо, я рядом, я тебя не оставлю, — олегу пришлось поднять парня на руки: тот неожиданно забарахтался беспомощно в объятиях, стремясь, видимо, ударить под ребра или в лицо. волков с присущей ему, как военному и наёмнику (бывшему — уточнил он в голове), силой и ловкостью, уложил сережу удобнее и перехватил обе руки — чужие запястья легко легли в захват одной ладони. всхлипы участились, и олегу пришлось поторопиться, чтобы усадить разумовского на кровать до нового приступа. — рядом? ты всегда будешь рядом?! — из рук абсолютно ошалевшего олега была выхвачена вторая кружка, тотчас отправленная в стену: волков ей посочувствовал и едва успел закрыть лицо от брызнувших в него мелких осколков. сережа успокоился, ошарашенно взглянул на свои руки, ненадолго задержал дыхание и потупил взгляд. олег на разумовского не посмотрел, будучи неуверенным, что он не сорвётся снова, если ему вдруг не понравятся олеговы слова. взять ладони в свои он тоже не решился — дал сереже подумать о своих чувствах, а сам молча и почти бесшумно принялся убирать осколки. на тыльной стороне правой ладони уродливо размазывалась кровь, и олег поблагодарил свою реакцию: скорее всего, осколок прилетел бы в глаз, если бы не удачная защита. сережа так и не поднял взгляд, даже когда осколки оказались в мусорном ведре, хотя олегу показалось, что прошла целая жизнь. — сереж... — пришлось прокашляться, чтобы разумовский не услышал, как срывается и дрожит голос: показывать свои слабости волков не любил, тем более этому человеку: своему светлому гению, которого он боготворил всю жизнь, и за жизнь и благополучие которого был готов драться и отдать что угодно. — дай я руки обработаю. вдруг там осколки, — он продолжил еще тише, а разумовский молча и продолжая глядеть вниз выставил ладони вперёд. олег слизнул кровь со своей руки, отметил, что царапина от осколка достаточно глубокая, и вновь вернулся к чужим подрагивающим бледным ладоням, подавив желание коснуться костяшек губами. сережа терпел, почти не шипел, пока олег лил смело и в больших количествах перекись на раны, пока смазывал кожу обезболивающими и обеззараживающими мазями, и пока нежно замазывал всё это стерильными бинтами. перед этим волков ладони всё же поцеловал — там, где очаровательной голубой полоской к запястью спускалась венка. — если поцеловать — шрамов не будет, — коротко прокомментировал олег и опустил ладони сережи. объяснений насчёт истерики он уже и не ждал. но сережу повело. он говорил долго, кричал, почти замахивался, снова заплакал дважды и заламывал пальцы. олег стоял перед ним, как провинившийся первоклассник перед директором, порывался положить руку на плечо, но не мог. — ...в конце концов, я верил, что это ты! а потом мне сказали, что ты погиб, и я пытался себя убить! я никому не нужен, понимаешь? я и тебе не нужен, и всем остальным, никто и не заметит, если меня не будет, — разумовский хорошо умел резать без ножа, и у волкова собирался тугой, горький и болезненный ком в горле, из-за которого сводило скулы. — я верил, что это ты, а тебя не было, и я был совсем один! почем мне знать, может ты и не олег вовсе?! на этой фразе сережа замолчал. он смотрел извиняющимся взглядом, его трясло от нервов и слез, но он продолжал упираться и прожигать где-то в районе ключиц. волков отогнал от себя слёзы. — а теперь послушай меня, — разумовский легко подчинялся прикосновениям, и поднял взгляд, когда волков положил ладонь ему на щеку, поняв, что настала очередь олега говорить. — послушай внимательно. я из сирии сюда сбежал, как только узнал, что ты в беде. я по пятидесяти градусам жары перебежками добирался до границы, понимаешь? ты знаешь, что я сделал? я дезертировал, — волков слегка сжал его плечи, и сережа подавил в себе желание податься вперёд и ткнуться лбом в крепкие мышцы живота, чтобы спрятаться от разбитого взгляда. — а знаешь, чем карают дезертиров? на месте расстреливают дезертиров, по пуле в голову и в грудь, мне это грозило, ты понимаешь? — голос снова опасно сорвался. олег подумал, успокоился и продолжил. — я накричал на стюардессу, потому что мы, по моему мнению, летели медленно, а я боялся не успеть. я охранника в больнице почти удушил, чтобы забрать тебя. сережа, я для тебя на всё готов — а ты говоришь, что не нужен мне. я жизни без тебя не смыслю, если ты хочешь как в фильмах. сережа смотрел и слушал с открытым ртом — не то чтобы он не знал, что сделал олег и что делал раньше: просто никогда ещё он не говорил напрямую, что жизнь разумовского он всегда спасал, рискуя своей. было больно, но плакать больше не хотелось. волков заботливо потянулся за пледом, чтобы укрыть сережу — разумовский сделал то, чего и сам не ожидал: встал на колени. — олеж, — задушенный шёпот смешался со всхлипами, а олег снова испугался, попытался шагнуть назад, но сережа не дал, схватился крепче и больно ткнулся носом чуть выше колен. — олеж, прости меня, я не знаю, что со мной, я вдруг подумал, что оно... это странное... оно обмануло меня, я верил, что тогда был ты... и что сейчас это не ты, а ещё я подумал, что ты устаешь от меня, я хотел, чтобы ты не мучился от меня... — ну, всё, всё, тихо, поднимайся, гений, я не заслуживаю, чтобы ты на коленях у меня что-то просил, — рука сама потянулась к чужим волосам, перебирая прядки. — всё хорошо, не бей больше кружки только, у нас их всего четыре, и уже минус две... — улыбка невольно промелькнула на лице, и сережа ею заразился. — но ты если вдруг... вдруг решишь меня оставить... — разумовский поднялся с колен одним движением, и у него слегка закружилась голова: олег тут же подхватил его. — если вдруг решу, стукни меня хорошенько. но я не решу, сереж, ладно? мне по горло достаточно этой крови, убийств и взрывов. буду, так уж и быть, на все эти твои встречи с журналистами ходить, чтобы никто тебя не трогал, от всяких сумасшедших тебя защищать — мне этого хватит. — что, даже социальные сети освоишь, чтобы за меня отвечать? — лукавая улыбка промелькнула на лице сережи, и олегу показалось, что он в своей жизни ничего более идеального, чем бледное заплаканное лицо, украшенное улыбкой, не видел. — это я еще не решил. социальные сети будут пострашнее, чем сирия, — волков аккуратно, без резких движений, опрокинул смеющегося сережу на кровать. а в голове красными буквами пробежало: «да. да, конечно, я освою твои эти дурацкие социальные сети ради тебя».
