Ветром надуло, или Как Саске с Сакурой ребенка делали

      Сакура скучающе зевает, разглядывая обстановку комнаты. Да что там обстановку! Единственное, что есть в этом страшно темном помещении — это кровать. Разумеется, без балдахина.              Но двуспальная.              От волнения у нее потеют ладони. И почему Саске всё еще не вернулся? По-хорошему, он должен был прийти сюда часа два назад.              «Сбежал», — предательская мысль ранит девушку, и она со вздохом откидывается на подушки, пялясь на две смешные точки на потолке. Даже у таких вот козявок есть пара! А ей что делать? Терпеливо дожидаться своего… а кто он? Друг? Возлюбленный?              Нет, такие… понятия плохо соотносятся с образом Саске. Надменный, холодный, всегда отстраненный и только иногда позволяющий себе чуть-чуть расслабиться. Сакура помнила, как он, смотря куда-то вбок, буркнул короткое: «Ты же просила», а потом, развернувшись, оставил её, осчастливленную и изумленную, в фанатичной спешке собирать вещи.              Если бы она не знала Саске, она бы могла подумать, что он смущался.              Она не верила до самого конца — до того момента, как, накинув первую попавшуюся куртку и нацепив рюкзак, заметила знакомый силуэт у ворот Конохи.              Он разрешил ей. Саске разрешил ей пойти с ним! Воодушевленная, она чуть ли не обняла его, вместо этого только неловко улыбнувшись. Простое и лаконичное: «Пойдем» — и вот они здесь, в этой жуткой гостинице, с клопами и с грязными покрывалами.              Она здесь.              Дверь безбожно скрипит, и Сакура, утомленная вынужденным одиночеством, свешивает ноги с неподъемной кровати, бросаясь к источнику звука. Наконец-то! Сердце ускоряет бег, грозясь вырваться из грудной клетки раньше остановившихся в двух шагах ног.              Она ловит себя на мысли, что боится. Боится услышать его тихое и раздраженное: «Дорогу загораживаешь». Или еще хуже, ведь он может просто оттолкнуть её, даже не взглянув.              Ну всё, хватит! С нее — точно. Почему он позволяет себе обращаться с ней, как с какой-нибудь давно надоевшей игрушкой?! Она — не вещь! Зачем было звать с собой, если она сутками напролет сидит в этой ночлежке и даже не видится с ним?!              Где он, в конце концов, так долго пропадает? Подсознание почему-то зловеще нашептывает, что у Учихи есть дела поважнее, чем сидеть с ней в четырех стенах и играть в молчанку. Сакура даже чересчур громко вздыхает, но тут же подпрыгивает на измученной её нервными пальцами простыни, подозрительно косясь на медленно открывающуюся дверь.              Секунда — и она прячется под одеяло, коря себя за подобную слабость. Но в маленькой щелочке появляется рыжая любопытная голова, которая извиняюще кивает, заискивающе глядя на стремительно краснеющую Сакуру. Что за стыд вообще.              — Господин просил передать, чтобы вы не беспокоились и ложились спать. На улице плохая погода, и…              Дальше она уже не слушает — а зачем? Всё и без того кристально ясно — Саске Учиха, не выдержав и трех дней, свалил в закат, сославшись на «плохую погоду». Черт подери! Сакура грозно хмурит брови, и испугавшуюся рыжую голову чуть не прищемляет дверью, но та всё же благополучно ретируется, плотно прикрывая причину тупой боли в висках и оставляя девушку сопеть от злости.              Да она в ярости! Метнувшись к окну (занавески раздвигать не приходится, потому что их и нет), Сакура распахивает хлипкие створки, ошалело втягивая носом холодный воздух.              Действительно плохая погода: разбушевавшийся ветер штурмует верхушки деревьев, оголяя их и играясь с сорвавшимися во внезапное путешествие листьями. Волосы Сакуры, видимо, тоже решают участвовать в этой суматохе, потому что, не обращая внимания на застывшую на подоконнике хозяйку, порываются следом, впрочем, быстро возвращаясь на голову, которую уже наверняка продуло.              Харуно же вообще не замечает, как треплются на огалтелом ветру отросшие розовые пряди. Да что там, у нее губы начинают дрожать: Сакура вдруг понимает, что Саске там, где-то там… затерялся в этом вихревом потоке. Может, его вообще сдуло? Он всегда был тощим на вид…              Да о чем она думает? Сакура хлопает себя по щекам, возвращаясь в реальность. Саске-кун в беде! И она наконец-то может чем-то помочь.              Наверное.              В любом случае, она уже бежит вниз, на ходу закрывая проветренное помещение. Кричит на весь этаж: «У кого-нибудь есть теплые вещи?», с благодарностью принимая от курящего в коридоре человека покрывало из шерсти, которое он приносит из своей комнаты, как какой-нибудь трофей.              Саске-кун наверняка замерз. Выкидывая из головы все мысли о другом способе отогреть холодное сердце Учихи, Сакура с раздобытым у еще одного доброго человека термосом бежит по главной улице, заглядывая во все окна и двери. В пабы и зазывающие к себе бары — особенно, хотя и знает, что Саске, даже обледенев с макушки до пят, категорично откажется от такого времяпрепровождения.              Она улыбается, представляя его надутое лицо. Ну и где этот нахохлившийся воробушек?              — Здесь я, — сама туча надвигается на нее, и с губ тут же слетает мечтательная улыбка. Сакура ежится, понимая, что недолго ей осталось жить на этом свете. Вот сейчас благополучно «найденный» Учиха разразится громом и молнией, и ей уже не придется обхватывать горячущий термос обмерзшими пальчиками.              Правда, все её догадки не сбываются: Саске, хмурясь, резкими движениями накидывает притащенное ему покрывало, вот только не на себя, а на нее, укрывая мгновенно согревшуюся Сакуру не столько этой шерстяной тряпкой, сколько своим горячим дыханием, опалившим её и без того красное лицо.              — Я же просил ложиться спать… — он раздраженно хрипит у её уха, но Сакура — она сама удивляется своей решительности — почти кричит, упрямо топая ножкой, будто надеясь тем самым выиграть в их битве взглядов:              — Я больше не собираюсь без тебя спать!              Она буквально спиной чувствует, ощущает, как на них оборачиваются несколько прохожих. Как жаль, что ей глубоко плевать на их заинтересованные лица.              В отличие от злого, как черт, Саске-куна — он без лишних слов шикает на нее, собственнически прижимая к себе. Она ойкает, «случайно» прижимаясь грудью к его. С удовольствием замечает, как его глаза принимают еще большую черноту, а потом и вовсе заливается румянцем, утопая в ониксе.              — Правда? Ты просто не представляешь, как же я рад, — он дышит в её губы, не заботясь об окружающих. Раньше Саске не делал такого взгляда на публике. Раньше он не разговаривал с ней в таком игривом тоне, раньше он…              …раньше Саске не целовал её прямо на улице, оттягивая её розовые волосы назад. О, она знала: он обожал её длинные волосы.              — Саске-кун… — Сакура хочет сгореть от стыда: стоит им оторваться друг от друга, как она начинает судорожно хватать ртом воздух. Холодный воздух.              Ответ Саске не заставляет себя долго ждать:              — Молчи — простудишься еще.              

***

      

      — Вот мне всегда было интересно, кто был инициатором? — Яманака, видимо, перебрала, потому что несла откровенную пургу. Кстати, о пурге…              Саске кашляет, предостерегающе поглядывая на двигающую бровками жену. Та явно наслаждается всем этим разговором — а точнее, монологом белобрысой.              — А вот ты не суй нос не в свое дело, — огрызается он, возмущенно сопя. — Ветром надуло. Ветром.              Помнится, когда-то Сакура была менее бесцеремонной. По крайней мере, она произносила его имя с каким-то особенным придыханием, а еще молила о новых поцелуях. Новых прикосновениях — и не только о них.              Саске цыкает, замечая, как его раскрасневшаяся от выпитого алкоголя жена ведет плечиком, давая окружающим шанс лицезреть оставленный им недавно засос. Черт! Сакуре точно пора заканчивать со спиртом.              Яманака свистит — благо, у нее хватает ума не орать на всю деревню об увиденном. Впрочем, как он ни старается загородить собой свою нерадивую женушку, все и без того уже знают о том, как он прекрасно исполняет свой супружеский долг.              — Сарада такая милашка, — Яманака сегодня прямо в ударе. И ведь никак от нее не отвертеться! А Сакура ничего, сидит-улыбается своей пьяненькой улыбочкой.              Как он вообще позволил этому случиться? Видимо, поддался чарам миссис Учиха. С того самого их совместного путешествия прошло два года, и Сараде тоже уже два. Но ничего, пусть Яманака поломает голову над тайной рождения Сарады. Ей не повредит.              — Так как у тебя, Учиха, получилось столь прекрасное создание? — всё, больше никаких её подруг в их доме! Пришла, называется, скромно посидеть, а в итоге насмехается над генами великого клана.              Он уже хочет возмутиться, когда Сакура, подорвавшись с места, убегает в другую комнату, возвращаясь уже с Сарадой. Та, поджимая губы, тянет ручки к бутылке, отчего Яманака гогочет, как умалишенная, а он еле успевает убрать этот гадостный напиток.              Сакура же улучает удачный момент и целует дочку в открытый лобик. Сарада фыркает, но потом, услышав заговорщический шепот матери, расплывается в беззубой улыбке, картавя:              — Ветлом надуло!              Теперь уже смеются все. И Саске, ловя искры в глазах дочери, тоже тихонько посмеивается, хитро подмигивая ей — незаметно, тайно, чтобы никто не видел.