Добрые дети и переломы

      Две недели назад       Кёртис вошел в столовую, задорно открыв дверь коленом, и даже сумел галантно и ужасно забавно придержать её для оравы младшеклассников, руками повторяя позу дворецкого. Он был в черезвычайно хорошем настроении и не мог не фантазировать о том, как измажет едой мафиози. А может, накормит со своей тарелки? Почему-то первый совместный публичный обед хотелось сделать дико веселым и демонстративно дурным. Может, потому что баловство помогло бы Фостеру отвлечься и расслабиться от нового положения в школьной иерархии. Или, более вероятно, потому что Кёртису после целого года незаслуженной травли хотелось наконец показать, что происходило за кулисами всё это время.       Дав пять последнему крохе, Кёртис продвинулся в центр зала и стал высматривать свободный столик для двоих, когда вдруг наткнулся на своего компаньона. И тот что-то сидел, блять, вообще не там, где договаривались.       Кёртис совершенно справедливо вскинул бровями и одними губами прошептал нецензурный вопрос о происходящем, обращенный к взволнованному Хейдену. Тот молчаливо кивнул и с умилительным видом взъерошенного птенца виновато улыбнулся, начиная невыносимую перестрелку глазами. Взгляд был таким тёплым и включал столько чувств, что было очень сложно его выдержать, не смутившись. Но Кэльвин был достойным соперником! И пожалуй, пару раз даже бросил взгляд поинтенсивнее и многозначительнее взгляда мафиози, отчего тот окончательно расплылся в улыбке, светясь от счастья. А Кэльвин проиграл его улыбке и всё-таки опустил глаза, поддавшись приятному смущению.       Хейден дал понять, что всё хорошо и он скоро пересядет за общий стол, как и договаривались. А у Кёртиса не было причин ему не верить. Только коварный план вызвать на дуэль вилками за небольшое опоздание на совместный обед.       Переглядывание оборвалось выключившимся светом и затрещавшим под вопросительные возгласы проектором.       Кёртису показалось отчего-то, что это устроил Хейден. Как иначе ему быть настолько спокойным? Зачем-то сидеть с шакалами? У него обязательно нужно будет потом спросить, как после драки ему удалось убедить этих полоумных хулиганов, что он на их стороне!       Так что Кэльвин глядел на видео, предвосхищая умопомрачительное прощание друга с шайкой — изящное, обличающее и должно быть очень дерзкое, раз Хейден решил оставить это шоу в секрете даже от напарника. Не мудрено, что, играя на ожиданиях, бывший хулиган сел за стол с балбесами.       Однако секунды шли, а долгожданного фокуса не происходило. Тема снятого на видео разговора всё меньше казалась забавной или смелой, она неприятно жалила надсмехающимся отношением и режуще правдивой демонстрацией противоположной стороны жизни друга, которая больше не казалась карикатурной и вынужденной. Наоборот, теперь его собственная история с Хейденом выглядела для Кёртиса притворной. Победная улыбка стиралась.       И хотя он инстиктивно повернулся к мафиози, взгляд от экрана балагур не отрывал, словно боялся упустить объясняющую всё деталь.       Его глаза широко распахнулись, когда оказалось, что подаренные другом на день святого Валентина конфеты были подстроенной Джеком идеей.       Задокументированные на видео условия спора сопровождались гоготом школьников в столовой. Но смеялись быстро — не хотели пропустить следующую издевательскую реплику.       «Остановись. Просто остановись. Хватит», — Кёртис мысленно умолял снятого на видео друга заткнуть свой снятый на видео рот. Но с каждым словом Фостера реальность всё больше трещала по швам и уже не было понятно, что у Хейдена в голове и какого хрена он несёт. Кто он, блять, вообще. И что прямо сейчас происходит.       Кёртис игнорировал любопытствующие взгляды школьников, стремясь найти единственный, который может что-то исправить: оспорить, защитить, объяснить. Восстановить баланс мира, разрушения в котором неостановимо набирали скорость и масштаб. Да только Хейден и сам жадно вглядывался в видео, игнорируя Кэльвина.       Во время того, как мафиози прятался за спинами шакалов, подлец с плёнки изрекал всё более гнилые фразы, пока, наконец, с жестокостью не описал графически запланированное изнасилование.       «До крови, слёз, ссадин и трещин, порванных ртов — и всё это под жалобный похотливый скулёж. Только пусть попробует возразить — сам напросился».       Сказанные слова необратимо разбивали хрупкое, с большим трудом выращенное доверие. Мир уходил из-под ног, и цепляться было не за что.       Нихуя не понятно. Нихуя не понятно. Это просто не может быть правдой. Не может.       «Продано!» — с ухмылкой объявил Фостер и исчез со стены с погасшим светом проектора.       Видео выключилось в тишину.       Кёртис недвижно застыл.       Тёмный столовый зал не осветила магия дружбы. Хейден не облачился в супергеройское трико — он наоборот стыдливо вжался головой в плечи, опустил взгляд трусливых заметавшихся глаз.       Но… Ведь всё могло пойти не по плану? Может быть, его переиграли, заставили, угрожали, задавили? Ведь Хейден, его доблестный мафиози, не мог сказать таких слов сам, не мог так поступить с другом, не мог сейчас оставить Кёртиса в одиночестве под обстрелом из ехидных взглядов.        Попытки оправдать Фостера с каждым мгновением разрушительной игнорирующей тишины казались всё глупее, но Кёртис разрешил себе последнюю попытку пробудить друга. Не имея возможности встретиться взглядом на расстоянии, парень подошёл к столу хулиганов вплотную, пытаясь вынудить засранца обратить на себя внимание.       Кэльвин, игнорируя громил, произнес любимое прозвище с такой отчаянной мольбой, словно хватался за последний иссохшийся куст на краю обрыва. Последняя надежда не свалиться в пропасть.       — Мафиози.       Но тайная кличка вызвала лишь искривлённую гримасу на лице Хейдена. Он не слушал, вжимался в плечи еще сильнее, словно присутствие Кёртиса находил неудобным, открещивался молчанием, не готовый забрать слова назад перед толпой. Даже сейчас ему был важнее его блядский авторитет, чем дружба, обещания и в особенности Кёртис. А может, ему просто было все равно. Фостер даже не поднял взгляда и, очевидно, не собирался.       Ясно. Не сказать, что не ожидаемо. Но обидно пиздец.       Кёртис надел обратно солнцезащитные очки, нацепил напускное добродушие и, не сдерживая сил, хлопнул по плечу Джека.       — Ты уж, дружище, проследи, чтобы он не закончил в канаве, — парень кивнул на Фостера и расставил ладони. — Я умываю руки.       Громила в недоумении молчаливо таращился. Кёртис не обернулся на предателя и обыденно вышел из столовой.       Нет, он этот позор на свои плечи не возьмет, он не станет вести себя как очернённый неудачник.       Да, конечно, ему хочется кричать, хлопать дверью и с воем в сопли разрыдаться, но не на глазах у всех и явно не из-за ебучего спора, вокруг которого построят драму. А из-за ебучего Фостера.       Стоило Кэльвину проникнуться доверием, как он оказался преданным.       Дрожащий на мокром асфальте ребёнок с красным бантом на голове снова чувствовал, как разлом в груди с оглушающим треском превращает в руины его мир.       Это снова никто не увидит. Кёртису не впервой.       Лохматая голова заполнилась ругательствами, злостью, чувством несправедливости и покинутости, невыносимой обидой. Неужели он не заслужил заступничества? Или оправданий? Выполнения обещаний, которым и дня нет? Хотя бы одного ебучего виноватого взгляда?!       Кёртис до режущей боли впивался короткими ногтями обеих рук в шею на загривке, так сильно, что, казалось, мог бы разодрать кожу на две части по линии позвоночника.       Он ускорил шаг, но никто не шёл за ним. Даже сейчас — даже в безлюдном, блять, коридоре.       Парень заперся в подсобке неподалеку от раздевалки, которую давно присмотрел для использования в экстренных случаях. Он занял руки тем, что грубым хватом обнял себя за плечи. Глубоко дышал.       Пытаться дружить с Фостером было всё равно что сидеть на пороховой бочке.       Она не рванет — стала совсем безобидной. Как же!       Шути с бомбой, убеждай себя в её безопасности, расстели матрас у её ног и охраняй ее сон! Бомба остается бомбой, а взрыв превратит тебя в безымянные человеческие ошмётки среди швабр и мусора в темной подсобке. Расплата за доброту и наивность.       На своих ошибках нужно было учиться. Кёртис же решил, что не ошибается, и вляпался в это снова. Но теперь было неизмеримо больнее, чем в первый раз.       Сколько бы ни притворялся, он всё помнил: как рябило в глазах от боли, а во рту смешался вкус крови и земли. Невиновный ребёнок был бессилен в ужасе перед неостановимым несправедливым злом и заливался слезами.       Ладони на плечах ослабли и послышался едва заметный всхлип.       Ни на секунду Кёртис не забывал, с кем повелся. Он чувствовал азарт от того, что держал под рукой собственное смертельное оружие, и так по-идиотски гордился мафиози за сказочное преображение из ублюдка в славного парня под влиянием блядского доброго сердца.       О, как неоправданно Кэльвин его лелеял! Оберегал от чужих нелестных комментариев и всегда поддерживал, не жалея самых теплых выражений. Как будто если заласкать хищное животное, оно сможет стать другом человеку. Кёртис очень старался пресекать холод, вызванный своими проблемами с доверием, намеренно игнорируя, из-за кого он этими проблемами обзавелся.       Теперь, когда расплата за бахвальство и избегание здравого смысла в щепки раздробила наивное сумасбродное сердце, Кёртис наконец-то прислушался к вырывающимся наружу детским страхам и подавленным травмам. Ничего, что было связано с Хейденом Фостером, никогда не было и не могло быть хорошей идеей. Нет, хищный зверь, сколько с ним ни играй, если соскучится до мяса, не думая выпотрошит живот. Он чудовище, что по своей прихоти оборвал детство Кертиса и вот уже дважды превратил счастливое чувство во всепоглощающую ненависть.       Фостер с надменной жестокой ухмылкой голыми руками разорвал его сердце и бросил на асфальте, придавив ботинком. У Кертиса годы ушли на то, чтобы залатать эту часть себя, вылечить, вернуть к жизни, убедить верить людям и вновь наполнить любовью, чтобы затем додуматься отдать её тому же уебку ровно для того же поступка.       Парень стёр слёзы с глаз рукавом одолженной скотской рубашки. Он не знал, сколько просидит здесь, но если понадобится, он в эту ебучую рубашку ещё и высморкается из всех сил.       От этой жалкой угрозы плач только усилился.       Кёртис был сильным, в десятки раз сильнее, чем прежде. И всё равно зубы скрежетали от боли, а в голову стучались предательские фантазии, словно Хейден пошёл за ним, и, пока еще не поздно, нашёл в этой подсобке, успокоил, стёр слёзы, выслушал ругательства, крепко обнял, объяснился, увёл домой и предложил какое-то элегантное решение сложившейся ситуации.       Да какое уж элегантное — главное, чтобы просто пришёл и снова вернул землю под ноги.       Но рядом не было шагов. Знакомый голос не звал его по имени.       Не стоило доверять ему. И уж сейчас тем более не стоит. Даже если бы у Фостера было оправдание, даже если избегать его больно и ни за что не хочется, хоть он и оказался мерзким человеком, — пока это еще возможно, нужно собирать себя по кусочкам, склеивать и больше никогда не подходить близко к этой разрушающей силе.       Наконец, стало уже слишком поздно. Кёртис почувствовал, что волна отчаяния отошла, оставив только горечь и отвращение. Он обрадовался, насколько мог обрадоваться в такой ситуации человек, что на нём сегодня тёмные очки и никто не задаст вопрос о его покрасневших глазах, затем втихую выбрался из подсобки.       Он будет в порядке.       В коридоре почти сразу же его подхватили одноклассники, старые приятели — двое, которые прямо во время занятия искали его по школе и действительно волновались. Настоящие друзья из района, где они раньше жили с родителями. Кёртис как мог лучезарно улыбнулся им и салютовал с дурашливым поклоном под их взволнованные взгляды. Он не стал отвечать на вопросы о том, как себя чувствует, иронично прокомментировал случившееся и, пока интонация не сломалась, быстро перевёл тему. Так проще.       И всё-таки упрямица Элис разговорила его. Она непреклонно, игнорируя всякий такт, решила поделиться своим негодованием и обругивала Фостера по чём свет стоял. Кёртис сперва старался перевести тему, но быстро вошёл во вкус, совершенно не стесняясь в выражениях, — и это помогало чувствовать себя лучше, главное было не увлечься эмоциями и не зарыдать.       Кэльвин наконец выходил из розового тумана, в котором до сих пор наблюдал за образом Хейдена: теперь «Фостерито» выглядел всё чётче, всё хуже, подлее. Он надирался с шайкой, вёл себя по-скотски и всегда врал — врал то про «политику», то про учебу, то затирал, что с шакалами покончено. За внешней оболочкой скрывалось столько гнили, что и без надобности, если вспомнить, он привирал на каждом шагу. Его весенние показные угрозы ещё тогда звучали неоправданно грубо, жаль Кёртис вовремя не додумался, что они были только верхушкой айсберга. Верно говорят: «розовые очки всегда ломаются стеклом внутрь».       Оборачиваясь назад, Кёртис не мог уже точно сказать, был ли Хейден в своём уме, когда наставлял нож на своих собратьев. Может, ему просто нравилась жесткость. Может быть, ему было скучно. Ещё вероятнее — его маленькое предательство было следствием слабого и переменчивого характера. Фостер был хорош в словоблудии и обещаниях, но за ними на деле скрывались только обман и пустота.       Возможно, единственный достойный поступок лже-друга — спасение от драки — и вовсе являлся подстроенным ради выигранного спора, и был таким же спланированным, как «выдуманные Джеком» конфеты на день святого Валентина. Пазл притворной романтической линии сложился с воспоминанием о ночном воскресном флирте.       Ясно стало, с какого перепугу Хейден решил намеками зазывать в свою кровать.       Бабочкам в животе повырывало крылья.       Кёртис даже больше не чувствовал обиду, он чувствовал себя идиотом, который поверил и влюбился в какую-то высокоморальную личность Фостера, а тот обернул его вокруг пальца ради веселья или от скуки просто потому, что мог. Был ли засранец коварным социопатом, завравшейся боязливой крысой или двуличным хулиганом с подкованным языком и сомнительной моралью?.. Похуй. Все вызывали отторжение и злость.       В момент, когда с наивными представлениями о напарнике и мечтами об извинениях было наконец покончено, этот обоссаный дьявол объявился прямо посреди школьного коридора, со взглядом овечки протягивая щедрый снисходительный дар с чем-то вроде вчерашнего сэндвича, подгнивших апельсинов и двух билетов в кино.       — Я не хотел, просто Джек…       Достойный, ебать, жест! Кёртис, как только опомнился от уморительной абсурдности такого извинения, почти смеясь прогнал его, не стесняясь в выражениях.       Когда горе-кукловод понял, что крохотной подачкой проблему не решить, он взял Кёртиса за руку. По-взрослому. Обжигая переплетённые пальцы и обесценивая самое сокровенное в попытке снова подчинить взбунтовавшуюся игрушку.       Кёртис одернул руку так резко, словно вытащил ее из захлопывающейся пасти хищника. «Нет, блять, спасибо! Как бы ты там до этого не додумался — благодарствую, иди на хуй!» Кэльвин испепелял его взглядом:       — Если тебе вообще знакомо слово «уважение» и ты хоть немного меня уважаешь — не прикасайся ко мне, не пытайся заговорить и, пожалуйста, больше не лезь в мою жизнь. Она тебя не касается.       Этот рык заставил Фостера отступить. Маленькая битва была выиграна, но какой в этом толк, если враг прекрасно понимает, что является твоей главной слабостью?..       Брюнет, очевидно, его насквозь видел и мастерски поддел за слепую безусловную влюбленность. Наверняка ублюдок всё это время едва сдерживал надменные смешки, когда Кэльвин напускал холода или выдумывал нелепые отговорки, объясняя свои красные щеки и сбившуюся речь. Хейден прекрасно знал, что старые чувства разрастаются сорняком, и нарочно их подкармливал, ожидая пока они не начнут цвести. А когда пыльца одурманит дурака до полной слепоты — откроются дороги для совершенно любой подлой и циничной финальной развязки. В общем-то было уже недалеко. Спасибо Джеку? Должно быть, Джеку, да. Спасибо Джеку за открытые глаза.       Ладно. Не смертельно. То, что Фостер видит его насквозь, еще не значит, что сможет взять верх.       Впрочем, бандит едва ли пытался.       Он не появился на занятии в кружке. Зато он объявился позже, безмолвным приведением преследуя Кёртиса до самого дома.       Балагур искал свою новую тень в отражениях прилавков и окон, а та неизменно находила этот взгляд и безмолвно смотрела в ответ.       Ебучий Фостер украл чересчур много искреннего смеха и заботы, чтобы безболезненно отдать их и не желать вернуть всё на место. Или с боем выжечь всё, что досталось ему незаслуженно.       И не важно, что вновь поверить Хейдену будет невозможно, что друзья так не поступают, — нездоровая привязанность к выдуманному ублюдку ежесекундно сражалась с волей и гордостью, бесцеремонно романтизируя и оправдывая новый социопатический образ Фостера.       Словно чуя этот бунт, Хейден стал каждый день преследовать парня по пути в школу и домой, держа дистанцию и не торопясь, словно хищник выжидая подходящего момента.

***

      До этих пор хулиганы и прочие агрессивные гнойники школьного общества очень аккуратно пытались нащупать, в чьей зоне влияния находится Кёртис, чтобы понять, не притянут ли они на себя проблем, если в открытую применят насилие. Они обходились анонимными письменными угрозами, подкинутыми в рюкзак.       Пока в один день Кёртис с неудовольствием не обнаружил, что кто-то не пожалел несмываемый маркер на обличающую надпись «ПИДОР», неприятно выделившую его шкафчик среди чужих.       — Ох, — подошедшая из-за спины Элис скривила лицо от вида изуродованной дверцы.       — Да. Даже не представляю, кто им рассказал, — развел руками Кёртис.       — Что ж, клянусь, что это была не я! Но возможно, в этой школе кто-то ещё в курсе…       Элис улыбнулась, загадочно почесала подбородок, затем достала из цветастого вязанного рюкзака свой прохиндейский чёрный маркер для «сдержанного вандализма», как она называла свои четверостишия в туалетных кабинках по всему городу, и протянула другу. В целом, маркера более чем хватило бы, чтобы перекрыть размашистое обзывательство чёрным прямоугольником. Парень взял спасительный фломастер. Тканевый наконечник заскользил по металлической дверце. Несколько лёгких движений рукой — и вот Кёртис с оценивающим взглядом смотрел на модифицированную им надпись.       «Кто тронет шкафчик — тот пидор».       Элис хохотнула и забрала протянутый маркер.       — Знаешь, ты можешь использовать мой шкафчик для политических высказываний, раз он теперь является общественной собственностью, — предложил Кёртис, кивая на надпись. — Будет куда заметнее, чем в туалете. Так на дверце появилась новая запись, дополняя собой старую:       «Директор школы — некомпетентный сексист и тиран! А кто тронет шкафчик…»       — Это не совсем то, что я имел ввиду. Но, надеюсь, тебе полегчало.       Девушка засмеялась.       — Если бы ты слышал его рассуждения о цвете моих волос, разрушающем общество и образ приличной жены, ты бы меня понял!       — Я постараюсь ему объяснить, когда он меня за это вызовет.       — Кёртис! Ты сам предложил!       — Я думал подставить хулиганов, — Полушутя бросил парень, а затем продолжил с лёгкой улыбкой, — но теперь буду правообладателем двух уникально правдивых и обличительных надписей… Не переживай, со всем разберемся.       Всё это было на самом деле очень печально, но им оставалось только язвить реальности в лицо, чтобы не упасть духом.       От шкафчика ненадолго отстали, а дверцу неожиданно сменили по настоянию директора в кратчайшие сроки. Кёртис даже почувствовал сладкий вкус крошечной победы. И хотя общее мнение школьников насчёт Кёртиса восстановилось во что-то более привычное, хулиганы всех возрастов всё больше ощущали свою безнаказанность.       Якобы ненарочные толчки в плечо посреди коридорной толкучки знатно надоели. И тут объявился он. Замызганный обрыган со своими щенятами. С той же параллели, что Кёртис, но выше на голову и немного крепче.       Это широкоплечее недоразумение окликнуло Кёртиса выдавленным быдланским басом:       — Тебе не стыдно ходить среди нормальных людей?       — Чего? — с усмешкой ответил Кёртис.       Глава преступного мира среди девятых классов, устрашающе взял Кэльвина за ворот, стремясь поднять над землей и ударить о стену.       — Я сказа…       Кёртис громко цокает, перебивая идиота посреди фразы. Его собственный голос звучит низко, злобно и крайне выразительно.       — Хоть кто-нибудь в этой блядской школе может соблюдать личные границы?! — бросил он, сбрасывая с шеи чужие руки. Затем продолжил более спокойно, но безапелляционно: — Теперь сделай шаг назад, хватит мямлить и скажи, чем я, блять, могу тебе помочь?       Ошарашенный напором юноша не был очень силен в словесных перепалках и быстро потерял способность к речи.       — …       — А, ничем? — Кёртис подсказал это с дружелюбием, почти без тени приторной вежливости в голосе.       — …ничем, — беспомощно повторил хулиган.       — Сердечно сожалею. Хорошего дня, — шатен радушным жестом указал вглубь коридора, настойчиво провожая группку задир подальше от себя.       Кёртис не мог не уловить боковым зрением, как быстро фигура Хейдена оказалась неподалеку. Хорошо, что он видел, как Кёртис и сам прекрасно справляется без его сраной политики. Но в то же время хотелось нарваться, довести задиру до такой агрессии, что Хейдену пришлось бы отбрасывать того в сторону. Может, Фостер оттолкнул бы неудавшегося хулигана и из страха осуждения сам бы встал на его место, прижимая Кертиса к стене. Прошептал бы что-то дьявольски злобное, пока Кэльвин искал остроумный и жестокий ответ в разуме, бесстыже утопающем в серо-мятных глазах ублюдка.       Элис отвлекла парня от набирающих оборот фантазий.       — Ты стал каким-то борзым.       — Я всегда был. Мне просто больше не на кого это тратить, — пошутил Кёртис, прекрасно понимая, что мог влипнуть, если бы хулиганы оказались чуть более уверены в своих намерениях и получше дружили с языком.       — Н-да, даже интересно, вымещает ли Фостер на ком-то свою «непотраченную» зловещность.       — Нет, он просто молчаливо преследует меня от дома до школы и обратно.       Кёртис бросил это громко и достаточно надменно, чтобы еще не успевший уйти в тень Фостер смог услышать эту фразу и пренебрежение в голосе парня.       — Так вы же соседи, — заметил Винс с удивительно серьёзной британской интонацией, определить наличие юмора в которой могут только коренные поданные королевы.       — Винс, у тебя случайно нет привычки каждый день ходить за своим соседом по пятам на пугающем расстоянии метров в пятьдесят? Потому что ты почти что успокоил меня!       — Mate, с такой взвинчиностью тебе не следует ходить в одиночку в текущей ситуации.       — Согласна. Мы будем держаться рядом, — обеспокоенно кивнула Элис, — если ты, конечно, не мечтаешь глубоко в душе, чтобы он в один день всё-таки догнал тебя и сожрал с потрохами, — затем она оглянулась на опозорившихся хулиганов. — Или если ты не хочешь завести нового среди отбросов помоложе.       — Не, не стоит об этом беспокоиться! Я мечтаю только о двух вещах, и это не они, — Кёртис подмигнул друзьям и сбавил громкость голоса, затем обаятельно и шутливо затараторил, загибая пальцы. — Во-первых, мне до скрежета в зубах хочется намотаться на грязную подошву кросс Фостера и скулить, чтобы он, знаете, наклонялся на звук и так по-быдлански потеребил за ушком, как бездомной собаке… А во-вторых, — он облизал губы, — очень охота со всей жестокостью разобраться с ним. То есть вмазать. Избить прям до кровавых плевков на асфальте! — с яркой баловливой жестикуляцией произнес Кёртис, избивая кулаками воздух, и задорно улыбнулся.       — Это шутка? — уточнил Винс.       — Это пиздец, — заключила Элис.       Кёртис, сдаваясь, уткнулся лбом в плечо двухметрового друга и тихонечко заскулил, всё ещё не оставляя попытки выглядеть комично.       Винс паникующе посмотрел на Элис. Та взяла руку британца в свою, положила на плечо Кертиса, и затем сама присоединилась к объятиям.       — Давай-ка мы за тобой последим, сорвиголова. Ты же не против гулять с нами, м?       Кертис улыбнулся.       — Я буду ужасно благодарен за это, ребят. Могу платить вам мороженным.       — У меня диабет, — напомнил Винс.       Кёртис хмыкнул. Надо же — старый друг решил, что Кэльвин мог это забыть.       — А что ты обычно как бы невзначай делаешь, когда у тебя в руках оказывается сладость? — спросил Кертис, поднимая бровь.       Он дарит её Элис. Каждый раз уже много лет. Кёртис в детстве даже немного обижался, почему это дружат они втроём, но ему Винс никогда не отдаёт конфеты? Но потом-то стало ясно. Но ясно не настолько, чтобы эти двое наконец сошлись.       Винс смутился, снова глядя на Элис за спасением в сложившейся ситуации. Как будто это в её силах было что-то предпринять, чтобы его симпатия не была настолько очевидна. Синеволосая девушка улыбнулась нерешительному другу и аккуратно перевела тему к более живой:       — Что-что? Наконец-то возвращаются старые добрые? — с нескрываемой радостью воскликнула она.       Винсент довольно поправил клетчатый пиджак и настолько, насколько его флегматичная сущность позволяла, дружелюбно добавил:       — Никак иначе возвращение блудного Скайуокера… Дает новую надежду.       Элис закатила глаза на безвкусные ботанские отсылки и передразнила перманентный британский акцент друга.       — Винс хотел сказать: «Мы bloody hell как будем рады»!       Кёртис с облегчением улыбнулся       — Я вас очень люблю, спасибо.              Ребята без лишней болтовни снова обняли парня.       — Однако нам необходимо найти что-нибудь, чем при случае можно будет «нанести ответный удар», — всё никак не унимался Винс.       — Это уже проблемы Элис, — усмехнулся Кёртис. — Если дело дойдет до драки, она единственная из нас реально туда полезет.       — Надо же мне как-то защищать моих мальчиков, — засмеялась девушка, с трудом дотянувшись ладонями до затылков своих высоченных по сравнению с ней друзей, и фамильярно потеребила их за волосы.       С этими двумя было непередаваемо проще пережить отвратительное состояние внутри. Элис и Винс иногда вместе, иногда по одному провожали Кёртиса до дома, порой неспешно обходя весь район. Мрачный зверь всегда не отставая следовал за ними. Страшно ли было? Кёртис был уверен, что Фостер не станет его калечить — это мелочь по сравнению с той болью, которую он уже причинил, это не интересно. Страшно было лишь поддаться и вновь дать себя обмануть.       Но так хотелось повестись на манипуляции преследующей грозовой тучки. Всё равно — будут рядом друзья или Фостерито сможет уличить Кёртиса в момент одиночества. Дразнящее расстояние в двадцать метров резко сократится до одного. Проникновенное, хриплое: «Я скучаю». И стальная воля воском поплавится на асфальт. Гордость Кёртис самолично сломает в щепки и за ненужностью преподнесет её в зубах. Он тоже, тоже безумно соскучился.       Кэльвин едва не остановился, едва не кинулся к нему с рыком и матами, когда Хейден, выдерживая неизменную дистанцию, перешёл на красный.       Однажды это пройдет, нужно лишь перетерпеть, переждать и не вестись на провокации. Кёртис снова будет цельным человеком, нетерпимым к лицемерию и несправедливости, он снова будет выбирать собственный путь, управлять судьбой и окружать себя самыми лучшими людьми, будет любить их и будет любимым.       Дома, когда никого не было рядом, тяжесть многократно усиливалась. Всё нутро словно заклинило в побуждении к какому-то действию, но действие не приходило на ум, тем не менее мозг только и делал, что вбрасывал импульсы, мешающие хоть на минуту успокоиться, поскольку реализовать их не получалось — не было ясно, что именно нужно сделать. Балагур долго сопротивлялся, но вскоре по настоянию матери стал принимать успокоительные. Не то чтобы они сильно помогали, но хотя бы создавали видимость действия. Как это возможно, что тысячи лет прогресса так и не привели к таблетке действительно способной вычистить смутьянов из головы?       Дни превратились в мешанину, в которой жизнерадостный мир искривил яркие цвета в головокружительную помесь чахоточных оттенков.       Сперва родители не говорили о случившимся, чему Кёртис был очень благодарен, но вскоре он понял, что фазу обсуждения попросту перескочили и сразу занялись решением проблемы.       Прошла неделя с событий в столовой, и вот на субботнем ужине отец озвучил идею сменить школу и дом, а мама настояла на очередных каникулах во Франции.       Кёртис молча механически пережёвывал еду. Отказаться? Зачем? Он ощущал привкус скорби, примеряя на свою жизнь идею с переездом, но в то же время чувствовал облегчение от мысли, что сможет наконец оборвать эту связь. Так отрубают сгнившие части тела — с горечью и очищением. Если он сумеет — он не станет и никогда не захочет возвращаться назад.       Часть Кёртиса молила об этом — поскорее зашторить, перечеркнуть всё, что связано с Фостером, и всё, что до сих пор отравляет его мир.       Вторая часть панически вцепилась в воспоминания о дорогом уёбке и напрочь отказывалась перекрывать малейшую возможность вернуть былое, хотя даже самые наивные мысли не допускали того, что это действительно было возможно.       Высказать мнение нужно было до следующих выходных — последних выходных в учебном году.       Он не хотел сбегать. Он не сбегает, он оставляет при себе самое ценное: сохраняет себя, своих друзей и семью, и ищет новое место, не пытаясь вырастить что-то на отравленной Фостером земле.       Решение было очевидным. Но чем ближе был день оглашения, тем глубже впивался в сердце ржавый гвоздь воспоминаний, стремящийся приколоть его к дому.       В очередной раз наматывая круг под снова и снова щёлкающий walkman, он словно загнанный зверь под такую неподходящую жизнелюбивую музыку пытался угомонить разрастающееся отчаяние. Да, Кэльвин противился той части себя, которая пыталась устремить походку к соседнему дому, но здесь, в своей комнате, в полном одиночестве он мог сдаться хотя бы на пару минут. Балагур поднял с пола под стулом пренебрежительно брошенные вещи Хейдена, которые он одолжил в тот злоебучий понедельник, и натянул их на одну из подушек.       С пренебрежением Кёртис кинул чучело на постель, всё ещё негодуя, как он до этого докатился, сел рядом. Разодетая подушка безвольно сгорбилась на изголовье.       «Я тебе говорил, бля, что заработаешь сколиоз. Даже сесть нормально не можешь», — Кёртис мысленно обратился к игрушечному Хейдену.       Затем он поправил подушку, не смог оторвать от её поверхности ладонь и, отпуская напускную честь, обнял мягкое туловище, всё крепче сжимая руки. Он упёрся носом в пуховое солнечное сплетение, пахнущее дешевым табаком и ирисом. Бесконечные импульсы успокоились, их удалось обмануть. Впрочем, кто кого обманывал было неважно. По щекам скатились бесшумные горячие слёзы. Он так устал. Он так скорбит по своему мафиози.       Чучело Хейдена не обнимало в ответ, чучело Хейдена молчало, чучело Хейдена не предавало и не пыталось сбежать. Так Кёртис и уснул — на муляже. И как бы позорно это ни было — безголовый манекен остался в комнате. Человечество не нашло более надёжных средств от тревоги, Кёртис — тоже.       Подушка не станет обманывать и уж точно не поранит, ей безопасно доверять.       Полные скорби объятия с чучелом дали возможность иллюзорно попрощаться с тем бывшим другом, которого Кёртис больше никогда не увидит и кого никогда на самом деле не было, — с его добрым мафиози.       Наконец муляж покинул его кровать и был разобран.       Под конец недели удивительно проще стало принять идею, что скоро это всё закончится. Даже появилась человечность по отношению к бывшему лучшему другу. Что бы он там ни натворил, он как минимум имеет право знать, что Кёртис уезжает, переезжает и переводится. Имеет даже право, наверное, на последнее слово — пусть скажет. Всё равно это не в силах брюнета — вернуть билеты или самолично отменить перевод.       Благородное решение было наследием умершей дружбы, завести этот разговор обязывала совесть, а сердце откликалось с хладнокровным спокойствием.       Так что Кёртис выманил пасмурного парня на разговор. Так странно было наконец заговорить с ним — словно общаться с приведением: он совсем не изменился, только стал еще более усталым и разбитым, совсем не напоминал социопата, но для Кёртиса он был уже мёртв. Да и грустный — не значит хороший. «Грустный» вполне может означать, что человек заслужил быть грустным.       По сердцу резанули шутки. Как в старые добрые, как будто созданные друг для друга два отдела двух разных мозгов с генерацией юмора в одной тональности.       Кэльвин вежливо выслушал объяснения парня, позволил навешать себе очередную лапшу про «защиту от шакалов». Это не вина Кёртиса, что Хейден в самый последний шанс оправдать ложь снова врёт, и не в интересах Кёртиса его поправлять. Уже ничто не вернёт мафиози. С пустотой на сердце Кэльвин попрощался с брюнетом и направился на занятия.        — Ты какой-то подозрительно спокойный… — встретила парня Элис.       — Я, кажется, наконец-то похоронил Фостера.        — Значит ли это, что есть вероятность того, что ты останешься в школе? — присоединился к разговору Винсент.       — Я бы остался, если бы родители не боялись, что в школе слишком много человек хочет похоронить меня.       — Посмотри, какой опасный негодяй! — Элис указала пальцем на Кэльвина. — Как думаешь, скольких красавчиков он сведёт с ума в новой школе?       — С меня красавчиков хватит, иначе следующие любовные приключения я буду искать в дурке, — пошутил Кёртис.       Винс поправил очки и деловито произнёс:       — Пока до этого не дошло — моя мать просила намекнуть через тебя твоей матери, что неподалеку от наших домов продаётся небольшая бывшая резиденция с тыквенным садом.       — Bloody Hell, Винни! Почему такая долгая цепочка?! Если бы твоя мама позвонила с утра, мы бы могли переехать туда к ужину!       Идея переехать в старый район была тёплой. Заменить прошлое более глубоким прошлым, не просто начать с чистого листа, а словно стереть ошибки. Жить рядом со старыми друзьями детства.

***

      Не к месту мама вечером сказала, что беспокоится за Хейдена, уточняла, есть ли у него друзья. Кёртис эту тему избегал. Зато он озвучил окончательный вердикт о согласии на перевод в другую школу, передал, что в их старом районе, где они с Элис и Винсентом провели беззаботные годы, продаётся отличный дом, и затем семейство Кэльвинов уселось за совместный традиционный просмотр фильмов.       Когда началась очередная рекламная пауза, отец выключил звук на телевизоре, а мама очень ненавязчиво бросила:       — Хочешь поговорить о Хейдене?       — Не хочу. Честно говоря, я просто хочу, чтобы это всё наконец-то закончилось.       — Всё скоро наладится, — подмигнул отец, подбадривая сына. — И очень скоро ты уже будешь лежать у Ба в гамаке под марсельским виноградником, не зная забот.       — Я завидую, — мечтательно улыбнулась мама. — Всё лето под Марселем вдали от проблем, под лучезарным солнцем и неповторимой бабушкиной кухней. Счастливчик!       — Как будто его ждет только бабуля… — вмешался Жан, заговорщически глядя на свою жену. Та озадаченно поглядела на мужа, а затем расцвела пониманием о предмете речи.       — О, дорогая Манон! — замурлыкала мама. — Наша славная мятежница будет в полном восторге от срока твоих каникул! Ты уже звонил ей?       Кёртис помотал головой. А наверное, стоило бы позвонить. Ничего — будет сюрприз. Манон любит сюрпризы. Особенно хорошо будет, если выйдет её разыграть.       Она — его французская подруга. Со скуки и от желания подшутить над неуклонно женящими их взрослыми, они вдвоём учились вставлять дружеский флирт в самые неожиданные места. Возможно, оттуда Кёртис и понабрался способности невзначай и шутки ради кокетничать с мафиози, смущая его. Но по мнению Кэльвина, он сам так и не приблизился к уровню владения романтическим подтекстом, которым обладала его подруга. Кокетливые замечания Манон были таким же искусством, как грациозные позы балерины. Кёртис же был идеальным партнером — совсем не оттенял её, а вовремя подыгрывал, чем они оба доводили родителей до уморительных высокопарных речей об идеальном союзе, который точно состоится, даже если дети сами этого ещё не поняли и до сих пор шутят.       И вот очередной скучный вечер в гамаке под виноградной лозой превращался в грандиозную, но дешёвую мелодраму: Кёртис и Манон развлекали (точнее дразнили) соседей и дальних родственников слезливой сценой ссоры и воссоединения возлюбленных.       — Ты поцелуешь меня, Вуди?!       Зрители, только было заскучавшие от того, что их в очередной раз водят за нос, замерли в ожидании долгожданного (хоть пока и игривого) поцелуя своих любимцев, Манон драматично прильнула к груди парня. Кёртис галантно обнял её хрупкую талию.       — В молитвах вновь тебя увидеть я источил губы, Зои! — он с отчаянием отвернул голову к небу. — Я не смогу выполнить твою мольбу.       Родственники с хохотом улюлюкали, выказывая разочарование.       — Скажи, любимый, твоим устам хватит, скажем, минут пяти, чтобы налиться кровью от радости нашей встречи?       Подзадоривала зрителей девушка. Ей тоже было скучно, а потешаться над взрослыми было весело.       — Ну что ты, дорогая. Они не перестанут наливаться радостью от встречи и через вечность!       Манон впала в мелодраматизм и залепила отрепетированную пощечину, а «Вуди» упал навзничь и испустил дух.       Родители заливались смехом от неожиданной и столь драматичной концовки.       Беззаботные времена. Поскорее бы им наступить.

***

      Воскресный день с раннего утра занят сбором вещей для отлёта. Семья выбирает подарки родственникам, тщательно проходит по списку запрошенных зарубежных гостинцев. Кёртис старательно пытается вспомнить, оставлял ли какие-нибудь кроссовки во Франции на это лето и в какой цветовой гамме они были, чтобы в этот раз взять как можно меньше вещей, но быть уверенным, что он и в этом году не опозорит перед парижскими занудами канадский вкус в одежде.       Вдруг зашипела рация, которую Кёртис почему-то так и не выключил. Должно быть, она служила кардиомонитором, подключенным к трупу, чтобы в любой момент можно было убедиться по отсутствию сигнала, что было — умерло.       В комнату ворвался вкрадчивый тихий голос, который снится, чьи обещания надоедливо всплывают в памяти ни с того ни с сего.       — Принести тебе кофе, капитан Мелюзга?       Кёртис цокнул от отвлекшей реплики, отрубил рацию и наскоро показал в окно средний палец. Затем он буднично уселся напротив чемодана и вернулся к увлекательному выбору кроссовок.       Восемнадцать часов спустя Кёртис, как и целую неделю до этого, сверлил взглядом потолок.       Парень накрыл ладонями глаза, проскользил по лбу и надавил подушечками пальцев на корни волос, стараясь успокоить зависшую в побуждении нервную систему.       Да, как всегда, бодаться с метафизической неподдающейся здравому смыслу сущностью было бессмысленно. Мама бы сказала, что коротит какая-то защитная психологическая реакция, бабуля бы сказала, что это болит душа, а отец бы проницательно и простодушно заметил: «Ничего не добьёшься, если будешь пытаться идти против своего характера своим же характером».       Выдуманная отцовская фраза звучала в голове так убедительно, что Кёртис и не заметил, как у него в руках оказалась рация. А когда заметил, то уже и не сопротивлялся идее что-нибудь с ней вычудить. Он перевернулся на спину и улёгся так, что его голова свисала с кровати, а взгляду открывался вид на перевернутый дом Фостеров и тёмное окно злосчастного соседа. Зелёная кнопка озарила чудаческое выражение лица кудрявого парня. Зазвучал его нахальный, но приветливый голос:       — Три ложки сахара, какао и маршмеллоу. Таймер — пять минут. Если сверху не будет взбитых сливок, я тебя на порог не пущу.       С видом набедокурившего ребенка он приложил рацию к сердцу. Теплый выдох, во время которого Кёртис успевает поверить в новую реальность — где Хейден тоже страдает бессонницей из-за ссоры, мгновенно ответит по рации или решит разыграть, в самый последний момент постучав в дверь, и с довольным видом протянет кружку.       «Взбитых сливок у нас не водится, — сказал бы Хейдс шёпотом, — поэтому давай пройдёмся. Сегодня луна очень красивая».       Увы-увы-увы. Секунды тишины растворяли нагловатую ухмылку и почему-то воспринимались как очередное предательство. Похоже, из них двоих только Кёртис застрял в бессоннице на пороге последнего дня соседства.       Время вышло.       Кёртис выключил рацию, зная наверняка, что ответа не последует. Да и давно пора было спать. Напоследок он прошептал в микрофон:       — Нежной тебе перинки, Фостер.       Отпустило.

***

      Понедельник как понедельник, только сонный, нервный, последний учебный в году и драматичный до зуда в костях.       Тёмная фигура по пятам вдали. Волочится, давит на жалость — последняя ленивая попытка, которая ничего не значит.       Кёртис даже не включает музыку в наушниках, идёт, слушая тишину последней такой прогулки.       Хейден доводит его до дверей — и ничего: ни слова, ни жеста.       К концу занятий на их парте Кёртис находит оставленный ему подарок: легендарную красную коробку с бантом и пакет с вещами: внутри виден бионикл, одежда Кёртиса и несколько других вещей, каждая из которых — возвращенный подарок.       Поверх коробки записка:       «Надеюсь, ты прикончишь этих зверей, но если захочешь сделать это вместе — я буду под клёном в любое время.       У тебя была та же мечта, что у меня. Мы ещё можем спасти её.       Хейден Ф.»       — Да пошел ты на хуй.       Шатен с едва заметным отвращением отодвигает вещи на пустую сторону парты и садится в ожидании урока. Он больше не трогает их — если Фостеру надо будет, сам вернётся за своим мелодраматичным манипуляторским барахлом.       Когда занятие начинается, Миссис Шерил сначала выжидающе смотрит на Кёртиса, а затем прерывает урок и просит парня отойти на разговор.       — Почему ты не идешь? — спросила она шепотом, улыбчиво кивая на подачки за его партой. — Боишься, что что-то пропустишь в последний день? Сегодня ничего важного не будет — беги!       — Я перевожусь, так что нет — пометка о прогуле мне нипочем. Всё дело в том, что здесь я услышу что-то важное, а там, — парень указал большим пальцем в направлении школьного двора, — нет.       Молодая женщина с сочувствием посмотрела на парня.       — Кёртис, ты видишь свою правду. Когда ты юн, собственное представление о происходящем кажется единственно верным, даже если оно бесконечно надуманное. Раз уж ты всё равно переводишься, послушай его. Ему, очевидно, очень важно, чтобы ты его услышал.       Кёртис упрямо посмотрел на учительницу.       — Вам не кажется, что он обернул вас вокруг пальца?                    Она снисходительно улыбнулась:       — Часто я ошибаюсь в расчетах? Идите и перепроверьте мою гипотезу, молодой человек. Я настаиваю.       Кёртис скрестил руки на груди, с упорством глядя в глаза наставницы. Все учителя обычно были на его стороне, даже выражали обеспокоенность опасной компанией, если замечали их вдвоем. Но миссис Шерил отчего-то была противоположного мнения. Может, ей осточертело смотреть на его унылое лицо, мириться с отсутствием капитана команды или ей было невыгодно терять самый результативный дуэт. Итог был один — она настойчиво прогоняла Кёртиса в пасть Фостера.       — Если этого мало, могу заверить тебя — я очень редко вижу настолько родственные друг другу души, даже среди школьников. Если ты считаешь, что вся ваша дружба была враньём — это твоё право. Но ни одна подстроенная дружба никогда не мешала мне вести уроки так сильно! Знаешь, как сложно было заполучить внимание кого-либо из вас, сконцентрировать на теме занятия? Вы были просто как помешанные…       — Извините. И извините, что вам пришлось мучиться впустую. Но выходит, двоим из троих точно будет легче, если я всё-таки уеду. А именно — мне и вам. Так что предлагаю просто вернуться в класс и не пытаться понять, что творится у шебутного мистера Фостера в голове!       Учительница настаивала на своем, не давая пройти.       — Ты его не понимаешь, я его не понимаю. Он давно увяз в своей плохой компании. Я почти поставила на нём крест, но вдруг появился ты. Я никогда не видела настолько благотворного влияния и чтобы кто-то так сильно тянулся за другим человеком так, как он тянулся за тобой. Не знаю, что происходит сейчас, но я уверена — только тебе по плечу вытащить его из этого болота. И если ты попробуешь ему помочь, он приложит все усилия, чтобы тебя не подвести. Сделает всё сам, только дай ему понять, что ты рядом.       Кёртис поднял на учительницу щенячьи глаза. Не было ни шанса, что после её слов Кэльвин вернётся в класс. Нет! Он пойдет прямиком во двор, к Хейдену, что бы там его ни ждало, кем бы ни был Фостер. Никакая правда или ложь не изменит того, как преображался мир, когда эти двое были рядом. И ответственность за соседа Кёртису так просто с плеч не сбросить.       — Хейден был хорошим мальчиком, и мне жаль, что ты не знал его, — бросила вслед Миссис Шерил.       Кёртис апатично кивнул и направился во двор. Он не сомневался, что в Хейдене было что-то хорошее. Дело было в том, что этого хорошего, возможно, было непомерно мало.       Они были такими разными, но такими похожими. С ним было очень комфортно — даже сложности взаимопонимания проходили в его компании. Наверное, это и была причина, по которой Кёртис так долго терпел неоднозначное поведение, тревожные звонки и прочие проявления настоящей сущности Фостера. Одна улыбка, несколько шуток — и терпение восстановлено. Теперь же его не было рядом достаточно долго, чтобы стала видна полная картина.       Кёртис не станет давать шанс Фостерито, он бросит затею с разговором, как только услышит фальшь. Он идёт ради друга, которому настолько нужен разговор, что он решил драматично расплатиться с долгами. Он идёт ради той части Хейдена, которую можно спасти из ебучей канавы. Потому что каким ублюдком он бы ни был, друзья нужны для того, чтобы сначала вытащить из болота и потом уже дать нагоняй.