together, forever

фем - совсем не мое, но проскальзывает порой редкое-редкое желание написать что-то такое; совсем короткое, но наполненное кучей мелочей, имеющих для меня глупый и в то же время жизненно важный смысл. если можно так сказать недолго думая, сократила тецуро до тецу, и мне нормально; кей остается кей и в женском обличии

Ей нравилось, когда она сбрасывала с себя пальто, смывала с лица косметику и забиралась на кровать с книгой, высовывая белесое бедро из-под одеяла. Из одежды на ней лишь старая футболка с потертым изображением картины Пикассо («Девушка перед зеркалом», кажется), завязанная узлом на животе, и кружевное белье, которое Кей как бы невзначай надевала, когда приходила к ней ночевать. Куроо не в курсе, носила ли она его обычно — это ажурное изящество, тонкие узоры, переплетающиеся на аккуратных линиях ее тела, — или только по случаю, но ей, собственно, было на это плевать, потому что как бы эта белокурая выскочка не наряжалась, вся ее красота в итоге тут же оказывалась на полу. Школьная юбка, которую она так усердно отглаживала утром — смятая, безбожно изуродованная вмиг вспыхнувшим вожделением. Белая рубашка, уже в глубоких складках и со следами помады — туда же. Черные гольфы с еле заметной зацепкой на правом — в общую кучу. Пальцы сами тянулись к ней: когда она надевала колготки утром, когда она вползала в джинсовый комбинезон перед прогулкой, когда она стягивала с себя темно-серый топ, оголяя подтянутую спину, едва заметные очерки ребер и — вполоборота — груди, очерченной ослепительной золотистой каймой закатного солнца. Тянулись эти чертовы пальцы и тогда, когда она ложилась вот так на кровать Куроо якобы почитать, но на деле — застыв в ожидании, пока та не ляжет позади, не прижмется к ней всем телом. Куроо не нужно повторять дважды, она все понимает с полунамека и всегда сдается быстрее, чем ей того хотелось бы: кладет руку ей на талию, распускает тонкую ткань футболки, ныряет под нее пальцами и усмехается Кей на ухо, отмечая, что на ней нет бюстгальтера. Такой же блядски черный, да? Подмывает спросить, но разговаривать не хочется; ни к чему разрушать хрупкий миг, застывшую секунду, ненадолго доступную единицу счастья, равную бесконечности в их искривленном временном пространстве. Уединение, все украдкой, тайком, лишь на двоих: в их мире предпочтение изначально отдавалось двусмысленным переглядываниям, перешептываниям, фразам с двойным дном, истинный смысл которых был предназначен лишь тем, кто и придумал этот шифр, эти странные правила игры. В школе — общаемся как давние подружки; общие темы, девчачий треп, поцелуи на крыше, где никого нет. Дома (а ночевали друг у друга они постоянно, и потому казалось, будто правда живут вместе) — делаем все, что захотим, и чего другим лучше бы не видеть. В равной степени их сводило с ума это положение, этот запрет; эта таинственность, глубинная и сакральная, приближенная к тому, что обычно трепетно объясняют божьей волей или еще чем-то таким. У Куроо всегда сердце заходилось, стоило ей перехватить удовлетворение в блеснувших золотом глазах, в скользнувших по плечам хрупких ладонях или в том, как Цукки облизывает губы, наблюдая за длинными смуглыми пальцами под собственной юбкой. С недавних пор Тецу (как она ее называла) стало сложнее держать себя в руках, из-за чего начала позволять себе больше вольностей; Кей притворно задирала нос и шлепала ее по ладоням, если была не в духе, но в основном, пусть и осторожничала, продолжала нетерпеливо закусывать губу, что неизменно означало лишь одно. Да, пожалуйста. Выражение, полное безумной любви и бунтарского бесстыдства: взгляд исподлобья, влажные губы, лишенная прежнего смущения ухмылка, и сгорающий румянец на мягких белых щеках. Цукки очень легко возбудить. Даже слишком: достаточно легонько коснуться соска, не сжимая его, а затем спуститься ладонью по животу, который она — отрывисто вдыхая — невольно втягивает, напрягает, и шепчет что-то про холодные руки, подожди, едва Куроо заводит пальцы за резинку белья и тянется ими ниже. Оторвать бы этот сраный крохотный бантик, уничтожить бы все это безобразие: Тецу потому и ненавидела это белье на ней, потому что ей тут же хотелось избавиться от него самым грубым способом — настолько неподходящим ее ласковому тону голоса, заботливой улыбке и покровительственной сдержанности при свете дня. Вот это и колготки: ох, черт, эти колготки. Даже гольфы так не раздражали, как это черное нейлоновое проклятие, элегантно подчеркивающее линии длинных, худых ног Кей. Скользнуть бы пальцами вдоль шва между бедер, надавить бы ими, а затем резко двинуть ногтями, разорвать тончайший материал. Честно, прежде Куроо и не догадывалась, сколько похабных вещей может родиться в ее голове, и это тоже сводило с ума; что из-за одной чертовой блондинки с вечно скучающим выражением лица и легким сендайским акцентом она давно лишилась нормального сна. — Мне остановиться? Из-за шепота ее молочная кожа покрылась мурашками, и Кей вздрогнула, едва кончика ее порозовевшего уха коснулись теплые мягкие губы. Мило, конечно, что она так быстро забыла про ту утреннюю ссору (сущий пустяк, на деле-то), после которой в сердцах поклялась, что ноги ее больше не будет в доме Куроо. — Н-нет… — Тогда я сниму с тебя это. Куроо аккуратно стянула очки с ее переносицы; Кей обернулась, а она, придержав ее лицо, наклонилась, коснулась губами бледных губ. Невыразимо обаятельная. С виду невинная, недоступная, бесит порой своим высокомерием, своим молчаливым равнодушием и немигающим презрением во взгляде — и тут же привлекает, не дает перевести дух, когда меняет свою притворную целомудренность, свое невыносимое бескомпромиссное «Нет, не хочу» — словно точка в конце предложения — на отъявленную страсть. Да, она возбуждалась в мгновение — и в то же мгновение теряла привычную себя, сбрасывая тяжесть повседневных дел, утомительных занятий, внутренних переживаний, о которых не рассказывала даже Тецу, и приобретала заново в обновившемся настроении, в пылающем безрассудстве, в неозвученных словах привязанности под натиском чужих губ и пальцев на теле. Не нужно было спрашивать, злится ли она из-за той перепалки; было ясно, что нет, что она по определению не может всерьез злиться на Куроо. Ясно по тому, как Кей смотрит на нее обычно — ласково, заинтересованно, оживленно — или как скользит пальцами по запястьям Куроо, пока она стаскивает с нее полупрозрачную ткань; как потом приподнимает ногу, закидывает ее на горячее бедро позади, накрывает дрожащей ладонью ее ладонь и ведет ниже, прижимает к паху, дрожит от нетерпения. Сразу хочется сказать какую-нибудь извращенную дрянь, раззадорить ее. Чтобы она обернулась, нахмурилась, надула губы и, распаленная влечением, сама же навалилась на Тецу, села на нее сверху. Если подгадать настроение и шепнуть пару слов, то она так и сделает, а Куроо сразу схватит ее за бедра, устроит на себе и усмехнется, едва Кей протянет пальчики к ее груди. Такая большая. Она уже это слышала. От одноклассниц, от подруг, от бывших, от кого-то еще. И страшно ненавидела, если уж говорить начистоту; вместе с широкими плечами, ростом за сто восемьдесят, огромным шрамом вдоль левой голени (упала в детстве), который вечно прятала, и с много чем еще, в чем Кей находила особое очарование. Она и сама была высокой — даже выше чуть-чуть, — только вот ее рост был куда складнее, куда гармоничнее. Цукки так легко несла свое тело: непринужденно, вальяжно, будто ей все нипочем, что Тецу завидовала даже; тому, как это можно, оказывается, смотреть на всех свысока и не ощущать себя при этом огромной несуразной глыбой, словно монолитный уродливый ледник. Свою неровную, капризную кожу лица Куроо мазала кучей кремов, сывороток и тональников, а раздражающий разрез глаз маскировала броскими длинными стрелками, яркими тенями. Школьными правилами это было запрещено, вообще-то; как и ее сережки-кольца, и ее выкрашенные черным лаком ногти, только вот в этой глуши всем было настолько насрать, что за полгода ей так никто ничего не сказал. Пытались, точнее, но быстро перестали; в конце концов, Тецу не так уж и выделялась здесь. А потом перестала выделяться совсем — когда, наконец, сбавила тональность, перешла на нейтральные тени, забыла про подводку и выкинула яркие блески для губ, в которых уже не было смысла. Консиллера поменьше, немного пудры, чуть-чуть туши для ресниц — все только потому, что Кей находила ее красивой. Не при параде, а когда она оставляла буйство красок на влажных ватных дисках и жаловалась, что у нее слишком тонкие брови, что это сплошное уродство. А Цукки ей: нет, неправда. Ты очаровательная, говорит. И правда, ей нравилось наблюдать за тем, как Тецу, с неряшливо убранными в пучок волосами, хлопочет на кухне, одетая в старую растянутую толстовку и пузырящиеся на коленках лосины — вместо выпрямленных черных волос до ключиц и отутюженной школьной формы, а еще вместо строгих приталенных силуэтов, — типа леди! — которые Куроо носила с такой же любовью, с которой таскала широкие джинсы, футболки не по размеру, толстовки и спортивные олимпийки. Как бы она ни выглядела, Цукки была от нее без ума, и ей одинаково нравились ее черные пиджаки, зауженные брюки, тренчи, туфли-лодочки и тут же — старые кроссовки, короткие шорты, объемные рубашки, явно ее отца. Такая яркая, выделяющаяся среди остальных. Не внешностью, а больше тем, что составляло ее естество: ее лидерство, уверенность, проворность и легкость, с которыми Тецу находила общий язык со всеми подряд. Сразу ведь, как приехала (по семейным обстоятельствам, Кей ничего у нее не расспрашивала особо), прижилась на новом месте — и пусть злые языки поначалу болтали всякое про «токийскую суку», они же потом, как выражалась сама эта токийская сука, облизывали ей задницу, пытаясь приблизиться, набиться в друзья. История неинтересная, типичная: такое происходило, происходит и будет происходить во всех измерениях, во всех временных пространствах, с кем угодно — так уж заведено, — и потому Цукки ничего про это не вспоминала; разве что думала, что переезд Куроо не навсегда, а лишь на год-два или около того, из которых полгода уже прошло, а потом что? Кей прижалась, раздвинула ноги шире. Пальцы Тецу и правда были холодными, а теперь еще влажными, и от их прикосновения, скольжения, нормально дышать уже не представлялось возможным. Под ребрами легко покалывало, изнутри Кей пробило мелкой дрожью, что, загустевая где-то на кончиках пальцев, постепенно усиливалась, укрупнялась, и вот ее уже заметно затрясло. — Все в порядке? Осипший голос Куроо такой обалденный; с едва уловимой хрипотцой, низкий, в самое ухо, почти что шепотом. Слышно, что она сама уже не видит берегов. — Да… — Ты дрожишь. — Мх-м, нормально. — Тогда расслабься. — Поворот головы, черные пряди, пахнущие тем дорогущим шампунем с миллиардом масел, скользнули по шее Кей, из-за чего она тихо простонала и прикрыла глаза, вдыхая пряный парфюм, который брала у Куроо периодически. — Ну же… Перед глазами поплыло. Фигурально и реально — лишь на миг. Моргнув, Кей вдруг сдвинула ноги и, отстранившись, повернулась к Куроо; задранная футболка медленно сползла по ее груди и животу, и Цукки, оттопырив задницу, нависла над Тецу. — Вау. — Заткнись. Пленительная тяжесть бедер, прохладные запястья, перекинутые через правое плечо длинные локоны: если боги существуют, то надо бы не забыть поблагодарить их за это. За возможность быть рядом с ней, такой горячей, поплывшей от удовольствия, но пытающей держать себя в руках. — Я же ничего не сказала… Протянув руку, Куроо дотронулась до ее прядей: слегка вьющиеся, мягкие, ей нравилось их расчесывать или делать Цукки прически, когда они собирались куда-нибудь. Обменивались так: Кей наносила ей макияж, выводила аккуратные цветные стрелки или делала то, что приходилось ей по душе (Тебе, кстати, очень идет розовый), а Тецу заплетала ее волосы и помогала определиться с одеждой. Да, ей нравилось это. И нравилось затем, по возвращении, стягивать с Кей вечернее платье, стаскивать туфли, целовать и приглаживать своды ее стоп, пока она, лежа на полу, растерянно вытаскивает невидимки и заколки из своих чудесных пшеничных волос. У нее вообще какая-то слабость к блондинкам оказалась. Вернее, только к Цукки. Остальные такие белесые, невыразительные, посеребренные какой-то незримой безликой печалью; ее же мраморная бледность срывала башню. Изумительная, утонченная, ослепительная, как вспышка спасительного света во тьме, как лунный проблеск в ночи, как что угодно, обещающее спасение — за этим светом хочется следовать безоговорочно, ему хочется подчиняться, преклонить перед ним колени и, не поднимая головы, навсегда остаться в его власти. Превосходная, до одури красивая, а еще властная — да, она умела быть и такой. И когда менялась в лице, когда ее золотисто-карие глаза отливали чем-то бронзовым, мутным, явно выражающим непреодолимое вожделение; когда движения ее рук становились грубоватыми, резкими, тогда Тецу становилась послушной. Хотя вряд ли бы нашелся кто-нибудь еще способный укротить ее. Но нельзя противиться этому шепоту, подошедшему бы скорее к какому-нибудь таинству, религиозному сокрытию, к бесконечной тайне, познать которую жизни не хватит. Приподнимись. И сразу тянешься к ней, скользишь губами вдоль тонкой шеи, несильно кусаешь ее основание и ключицы. Находишь еще одну родинку — в дополнение к сотне другим, таким же маленьким и едва заметным, но до чего же невообразимо было вести по ним пальцами на рассвете, пока Кей тихо сопит, лежа на животе. Больше всего родинок у нее на спине: бледные, рассыпанные повсюду, и так маняще контрастирующие с девственным полотном жемчужной кожи, на которой, казалось, не должно было быть и пятнышка. Такая невинная, уставшая, сонная; увидев ее однажды утром, едва ли можно вообразить, что это та же Кей, которая так ловко и уверенно расстегивает застежку чужого бюстгальтера, тащит его вниз. Поцелуй. Она не приказывает, но повинуешься безотказно. Сколько еще ее сторон предстоит узнать Тецу? Как еще она может отреагировать, когда обхватываешь ее подбородок, приподнимаешь лицо? Как еще она может прикрыть глаза, стоит коснуться ее губ? Как нетерпеливо она может скользнуть языком — горячим и влажным — вдоль, как неистово может оказаться ее желание? Потянув Цукки за собой, Куроо опустилась на спину, сжала ее лицо в ладонях. Целовалась Кей всегда требовательно, долго, и Тецу знала, что это ее слабость. Поцелуи, в смысле. Ничего сложного, чтобы она перестала себя контролировать: провести языком под ее, прикусить нижнюю губу, отстраниться слегка, чтобы подразнить, ведь она обязательно, нахмурившись, навалится сверху: притянет за подбородок или обнимет за шею, прижмется, запрокинет тебе голову, чтобы углубиться. Двигается неуклюже, неловко будто, но компенсирует это остервенелым азартом, уже не нуждающимся в представлении. И не отпустит, пока не начнешь задыхаться, пытаться словить воздух — хоть чуть-чуть, — а зачастую, отдышавшись, вновь прильнет к губам, впустит в ход зубы. Кусает, оттягивает, посасывает: после поцелуев с ней губы всегда распухшие, порозовевшие, и это как будто еще больше раззадоривает эту поцелуйную маньячку. Живого места не оставит. Ни на них, ни на шее, ни на груди, ни на бедрах, ни где-либо еще: все в засосах, крохотных следов от укусов; все переливается оттенками лилово-бордового, розового и каким еще хочешь. Хотя Тецу была не лучше. — Да черт бы тебя побрал, Кей-чан, — отрывисто произнесла Куроо, несильно оттолкнув Кей от себя, — я же сейчас потеку. Ухмылка, взмах запястьем по губам. — Ты же знаешь, что меня раздражает, когда ты так говоришь, — она приблизилась было вновь, чмокнула Куроо в нос, накрыв ладонями ее грудь, — но все равно продолжаешь. — Н-но если это так, и вообще… — она резко притянула Цукки к себе и, протянув руку, дотронулась до ее промежности, — я не закончила. Кей села, потянула Куроо на себя; переключалась она мгновенно и, наигравшись во владыку, возвращалась в свое обаятельное ведомое амплуа: какая же милая. Сразу смягчается взгляд, становится шире невинная улыбка, настолько неуместная и к месту одновременно. И слов не нужно, чтобы понять: она тащится от ощущения покорности, уязвимости, приятной слабости; от покровительства Куроо, от ее ловких жестов и ухмылок, от того, как она нависает над ней. А еще от взгляда — собственнического, цепкого, который не идет в дополнение к возможным словам, а становится частью разговора. Заменяет его. Им ведь и говорить не нужно было. 
 Без того друг друга понимают. — Умница, — Тецу поцеловала ее в щеку, приблизилась к уху, — шире. Кей раздвинула ноги шире, заметно смутившись; ей хотелось снять с Тецу домашние шорты, но та не давала к себе прикоснуться: перехватила ладони Цукки и, тихо смеясь, отстранила их от себя. От кожи Цукки пахло свежим постельным бельем и чем-то едва уловимым цветочным; наверное, притащила этот запах из магазинчика матери. С ним были хорошие ассоциации: как и с запахом кондиционера для белья, с запахом кофе, что остался на дне двух чашек на кухне; с запахом ее волос, одежды, даже тетрадей и книг, от которых тянуло слабеньким сладковатым ароматом Цукки. Вся такая разнеженная, светлая, грациозная — поэтому так гармонично смотрелась среди разбитого мини-сада внутри магазина, среди изысканных цветочных композиций, аккуратных белых горшков; среди всевозможных оттенков и переливов под параллельными сводами огромных окон в пол. После школы она часто убегала туда «по делам»: помогала по мелочи, ухаживала за цветами, разбирала кое-какую документацию, вела бухгалтерию в отсутствие матери, а когда Куроо зачастила туда приходить, то рассказывала ей про тонкости температурного режима для этих растений и для тех; кого нужно поливать чаще, кого реже; кто более прихотлив, кто нет, все такое. Тецу в этом не разбиралась и была далека от садоводческого счастья, от этого изобилия и кропотливого труда, который вкладывался, чтобы достичь миниатюрного рая, за которым она могла наблюдать каждый день. Но втянулась — и так у них все началось; с одного дождливого вечера, с перезвона дверных колокольчиков, с кружки чая, с удивленного «Ты только переехала? И как тебе в Тохоку?». С первой ссоры. С первого «Нет, и не проси — я не хочу играть в волейбол!» С первой совместно сделанной домашки. С первой спетой дуэтом песни на ломаном английском — услышали по радио, узнали обе сразу. С первого поцелуя, когда Куроо пришлось задрать голову и привстать на носки, потому что Кей сидела на краю стола, сжимала в руках стопку чеков. С первым скольжением пальцев под юбку, брошенной на пол рубашки, скомканного вздоха и взгляда, устремленного на тоненькую полоску света, что упрямо пробивался сквозь приоткрытую дверь кладовки. Если бы кто-нибудь зашел, у них были бы огромные проблемы. Тецу это нравилось. Как и нравилось то, что у них все было впервые; более того, Куроо была (почти) уверена, что Цукки до нее ни с кем не встречалась — ни с парнями, ни с девушками, — и потому она даже забрала у нее Тот Самый Сокровенный Первый Поцелуй, который она сама разделила с каким-то мудаком в средней школе: сейчас бы она не узнала его в лицо, а когда-то считала своим всем. До встречи с Кей она не раз задумывалась о том, как было бы круто, будь у нее возможность все переиграть. С нуля, с самого основания, отмотать все назад, начать с чистого листа; рубануть окончательно и бесповоротно, отделив свою жизнь До и начать летоисчисление с той самой секунды, едва встретилась с ней взглядом, едва она дежурно улыбнулась ей, стоя за прилавком, перематывая цветастым пластырем порезанный палец. Не сказать, конечно, что жизнь в Токио у Куроо была паршивой — нет, вполне себе ничего, — но все-таки, все-таки… Наверное, именно здесь небеса дали ей шанс. По крайней мере, она хотела в это верить — и кстати, карты таро предсказали ей то же самое, а им она верила безоговорочно. Без шуток. Как суеверный человек хочет видеть провидение в веренице случайно произошедших вещей, так и она видела происки удачи, ответы на мучившие вопросы в картах таро или гороскопе; хотя к последнему относилась уже не так серьезно, а скорее как к приятному бонусу. Астрология, звезды, магия, предзнаменование, знак свыше: звучит красиво, во многом — сказка и обман, но временами хочется поддаться слабостям, ощутить себя крохотной частью необъятного вселенского процесса. Будто бы это не ты центр собственной жизни и не от тебя все зависит, а кто-то другой, свыше — Бог, там, или несколько богов, или еще кто, — делают все за тебя. Что это не ты бросаешь кости. Что не ты решаешь, как поступить и что сказать. Что ты всего лишь человек, слабый и смертный, и как бы ты ни был силен духом, ты такой же уязвимый сопляк в руках судьбы, сдать назад для которого или поплакать лишний раз — обычное дело. Тецу никогда никому ничего не рассказывала, не ведала о своих переживаниях. Вся в себе, доверяет только собственному эго — и до чего же непривычно было впервые откровенно поговорить с Кей, услышать в ответ не шаблонное «ага, бывает, жесть конечно» или сраные нравоучения, от которых только хуже, а слова понимания, поддержки, заботы. Черт, она тогда расплакалась даже: уткнулась носом в грудь Цукки, обняла ее и молча всхлипывала, пытаясь извиниться за то, что посчитала ее поначалу слишком черствой и равнодушной; как та выглядела. А Кей ничего не говорила: гладила ее по спине, прикрыв глаза, и только белесый свет от экрана ноутбука освещал ее лицо, ее плечи, ее белую пижамную рубашку, придавая образу поистине религиозный вид. И как же стремительно Куроо испортила ее. Или же она всегда была такой, только не раскрывалась ни с кем прежде? Как бы то ни было, Тецу все это НРАВИЛОСЬ. Она это любила, обожала, восхваляла, боготворила, трепетно хранила в сердце; она была настолько счастливой, что даже не верилось, будто простое человеческое тело может вместить в себя столь огромное количество энергии, лучезарной и нескончаемой, словно мудрость столетий. Все грело ей душу, все приводило в неумолимый восторг. Топот босых ног, клубничный запах крема для рук, прозрачный блеск на губах, маникюр в пастельных тонах, крупная родинка под правой лопаткой. Убранные в незатейливую прическу волосы, оголенные плечи и шея, к которым хотелось припасть губами; маленькая аккуратная грудь, худые бедра как у модели. Сосредоточенное лицо и внимательный взгляд — обычно, и искренний смех, когда Тецу рисовала консиллером полоски на лице и говорила типа «Я сегодня злая, как Рёмен Сукуна, поэтому не беси», а Кей ее спрашивает вдруг, не передумала ли Тецу косплеить его на Хеллоуин. Тонкие бретельки ее топа, постоянно спадающие, и которые потом Куроо сбрасывает сама, ведет пальцами по выступу ключиц. Идеально ровный почерк, порядок в конспектах, в сумке, в комнате; ее аккуратные жесты, тихий голос, привычка теребить пальцы, когда волнуется. Изгрызенные кончики карандашей, попытки распутать провод от наушников, неожиданная растерянность, с которой она слоняется по дому, не может найти второй чулок. А потом ее резкость, когда она, раздраженная, холодно отмалчивается даже на простую просьбу помочь или говорит что-то вроде «Что? Нет.» Госпожа-Не-Хочу — она часто держалась так, мало кого жалуя своей искренней улыбкой и почти никому не показывая свои слабости, свою ранимость, чувствительность. Цукки в штыки воспринимала критику, например, а еще была ужасно упрямая, заводилась по мелочам и, несмотря на свое хладнокровие, нередко закипала; впрочем, злиться переставала так же быстро. И блин, сколько же в ней всего было…и сколько же еще будет? Куроо подняла голову, посмотрела на раскрасневшееся расслабленное лицо: никто больше не должен видеть ее такой. Пусть для остальных она остается такой же хмурой и сдержанной, без лишних эмоций — как на свежей фотографии в паспорте, которую Тецу бы с удовольствием стащила к себе. Ну она там такая хорошенькая: смотрит внимательно, вся схватилась, напряглась, но до чего же умиляли ее подрумяненные щечки, на которые посмотришь и не удивишься даже, что эта же бесчувственная с виду мадам мечтает купить пленочный фотоаппарат и научиться проявлять пленку, а когда говорит об этом, то ее глаза так сверкают, что невольно хочется обустроить ей целую фотостудию: здесь и сейчас. Она без ума от Кей. Она ее любит, она хочет быть рядом и не желает ее ни с кем делить. Наклонившись, Куроо поцеловала Кей, сжала несильно ее грудь в подрагивающих ладонях: цуккина дрожь передалась ей, и, прижав колено к ее паху, она попыталась ее унять, но тщетно. Казалось, только хуже стало; прикоснулась к Цукки, как сразу растеряла остатки разума, контроль над собой. — Не хочешь еще мной покомандовать? — М-мм, — она закусила губу и чуть запрокинула голову, — нет. Тецу скользнула губами по ее шее, лизнула кожу. — А мне казалось, — спустилась к ключицам, к груди; пальцами скользнула ниже, надавив несильно на цуккин живот, — что тебе это нравится. — Перестань… Не отрываясь от ее складного тела, от ее чарующей кожи, от всего недоступного, что скрыто под ней, за двенадцатью парами ребер, за огромным беспокойным сердцем, глухой ритм которого Куроо слышала так хорошо, что, казалось, будто это ее собственное так бешено стучит, она опустилась еще. — Перестать что? Прошлась губами по животу, оставила пару засосов на боках. Их здесь не увидят, если что; в отличие от шеи, которая всегда была открыта, а потому еще более желанна. Но нельзя, нельзя. Цукки это злит. Хотя сама шею Тецу не щадит никогда — надо же. — Г-говорить всякое… — Всякое? О чем ты? Куроо поерзала; она умирала от желания, она хотела, чтобы Кей сама вогнала в нее пальцы, чтобы смотрела на нее сверху вниз, целовала ей все, что только пожелает — и пусть это будут несчастные губы, на которых уже живого места нет. — Что смущает. Усмехнувшись, Тецу убрала прядь за ухо. — А что тебя смущает? Злить ее — особое удовольствие. Это превосходно: как она хмыкает в ответ, как она сжимает пальцы в кулак (и простынь вместе заодно), как она несильно пихает Куроо ногой в бок. А сердце так и тает от преданной любви к ней, так и пресыщается этим ненасытным чувством, этой неутолимой жаждой, этим бесконечным Хочу Тебя и Люблю Тебя. Слабо царапнув внутренние стороны ее бедер, Тецу усмехнулась, посмотрела игриво. — Кей-чан что-то смущает, праа-авда? — и слегка наклонила голову; теплый свет ночника, освещающий ее тело, бросил на стену позади огромную кривую тень, что расползлась до самого потолка и качнулась, едва Тецу вытянулась, — тогда я и правда могу перестать. Цуккин взгляд типа «да ты так не сделаешь», приоткрытые губы, поблескивающие слюной следы от поцелуев на тонкой коже; конечно, как здесь перестанешь. Невозможно. Никогда Куроо не позволит, чтобы такой ее видел кто-то еще. Чтобы на кого-то другого Кей смотрела с таким истомным, выжидающим вожделением; с опасливой, губительной усмешкой на губах. Моя смерть, мое воскрешение, мой грех и мое спасение. Моя любовь. Мое страдание. Мои бессонные ночи и мое забвение. Ты — мое все. Центр жизни, венец света, путеводная звезда: мерцание миллиарда тех, что на небе, меркнет и угасает в твоих огромных глазах; ты словно поглощаешь их, воспроизводишь из их бессмертного сияния что-то другое. Иную силу. Иной микроклимат, иное биополе, где гравитация и земные законы бессильны; где нет никакой логики, никакого… Черт. Я так люблю тебя. Чувственная, ласковая, любящая в ответ: удивительно, что с твоим бараньим упрямством, непробиваемой принципиальностью и нулевой коммуникабельностью уживается эта часть, причем весьма успешно. — Если я скажу тебе, что ты безумно красивая, тоже смутишься и попросишь перестать? Улыбка, мелькнувшая в глазах заботливость. Мотнула головой: нет, не будет. И тут же прижала коленки к бокам Тецу. — Не тяни уже. — Я ничего не тяну. Я о тебе волнуюсь, блин! — А? Куроо приблизилась к ее правому колену, накрыла губами крохотный багрово-фиолетовый синяк. — Тебя так трясло сейчас, вот и… Провела по нему языком и медленно спустилась по бедру, слабо его покусывая; пальцами она несильно надавила на внутреннюю его часть, придерживая Кей ноги. Добравшись до промежности, Тецу вновь убрала прядку за ухо — теперь нервнее — и коснулась кончиком языка нежной солоноватой кожи. Почти сразу добавила пальцы — два — и прикрыла глаза, услышав отрывистый стон. Правой стопой Кей провела по ее плечу и приподнялась над кроватью, схватившись за густые черные пряди; Тецу ненавидела, когда трогали ее волосы, но Цукки это позволяла. Тем более сейчас. Когда она особенно чувствительна. Когда она почти мгновенно начинает двигать бедрами, вбиваясь в руку, и теряет последние слоги, закатывает глаза, тонет в беспощадном пульсирующем жаре; вновь начинает подрагивать, ерзает лопатками по простыне, рывком отбрасывает с лица спутавшиеся пряди. Она без ума от этого. Когда ее касаются языком, постепенно прижимая его, двигая им быстрее, и вводят пальцы, глубже и грубее. Быстрее, еще быстрее: у Кей нет сил даже прошептать это, и потому она крепче сжимает Куроо волосы, продевает их сквозь пальцы и прижимает ее лицо к себе. Хорошо, что у них не было этого. Ну что они не задумывались ни о чем таком вроде правильно-не правильно, должно так быть или нет. Все началось как само собой разумеющееся, в порядке вещей, и ничего здесь нет такого. Они об этом не говорили, об этом ничего не спрашивали, никак не намекали на возможный дискомфорт или легкий моральный дисбаланс: попросту наслаждались друг другом, любили друг друга, предавались совместно похоти и целовались, кусались, шептали на ухо, двигали бедрами, вели руками, пачкали в слюне и смазке пальцы так, как не хотели бы делать это больше ни с кем. Как не позволили бы делать это с кем-то еще. Это ни к чему потому что — обе знали, что им никто больше не нужен, что они друг у друга одни: в полной власти, одуревшие от взаимных пламенных чувств. Заерзав, Куроо сдвинула свои бедра, зажмурилась: доводило до исступления каждое прикосновение к Кей, их мгновенное телесное единение, а еще ее прерывистые вздохи, ее ладонь на макушке; от аккуратной утренней прически Тецу ничего не осталось, равно как не осталось никакого стеснения, никакой робости, никакого сомнения в этих умопомрачительных полуприкрытых глазах, в которые она вглядывалась, отирая губы и подбородок тыльной стороной ладони. Сердце тает от нежности и страсти: все сразу. Жгучая пьянящая смесь, сжигающая все на своем пути без остатка; от нее кружится голова, тело бросает в пот, а собственные движения кажутся послесловием, дополнением, какой-то побочной частью, отделенной от естества. Стянуть резинку с запястья, убрать волосы в хвост. Стащить с бедер шорты и трусы. Нависнуть над Кей, быстро поцеловать ее и прикрыть глаза, когда она давит пальцами на затылок, приближает к себе, целует еще. Ее холодный язык на миг приводит в чувство, после чего, осознав себя в пространстве вечерней комнаты, в ее укромной тишине, вновь валишься в пропасть, в объятия Цукки; ближе к ее взмокшему телу, к неровно вздымающейся груди, втянутому животу, земляничному запаху. — К-Кей… К ее шее, к ее ложбинке между ключиц, к ее губам, к ее ухмылке — и где она только научилась этому? Смотреть с нескрываемой жадностью, с разыгравшимся аппетитом, опаляющим нервные окончания. — Мм-м? Ей нравилось думать, что они пробудут так всю жизнь. Что подростковой любви на смену придет что-то еще, чем бредят взрослые: обязательства, ответственность, бескрайний горизонт возможностей. Трудности и печали, легкость в принятии решений и счастье; не один десяток ссор и примирений, слезы и смех, доверие и забота. Наспех приготовленный ужин, вечерняя прогулка в парке, съеденные по дороге сэндвичи, поездка куда-нибудь за границу. Выбор жилья, переезд, связанные с ним сложности. Постепенное открытие дверей одна за другой, одна за другой; интересно даже, куда их заведет все это. Эта влюбленность из воздуха, случайное стечение обстоятельств, казавшаяся еще год назад нереальной встреча. Что это они, — а не кто-то другой — оказались в этой ситуации, в этом промежутке времени, в этой точке на карте. Что это они выбрали друг друга, и их сердца взаимно откликнулись на трепещущий зов, искать спасение в котором не преступление, а надобность. Тецу нуждалась в этом; наивно думала, что ей будет лучше одной — правда, — но ведь нет. Нашлась одна такая, любимая, бессовестная, ответственная, которой она искренне может признаться во всем, которую может прижать к себе перед сном, поцеловать в обнаженное плечо. Которая злится, когда ее передразниваешь, и радуется какой-нибудь мелочи вроде плюшевого динозавра. Которая вселяет уверенность, и ты знаешь, что она будет рядом. Которой не нужны никакие слова, потому что она умеет читать по губам, видеть между строк, улавливать верные ноты во взгляде. Которую любишь так сильно, что умереть можно — и если сердце Тецу правда однажды остановится из-за такого вот, то даже не жалко. Значит, так надо было, вот и все.