Нас двое

— Слушай, мальчики ведь должны целоваться с девочками?       Когда Седьмой задаёт этот вопрос, Моно теряется в ощущениях. С одной стороны, он не знал, как на это ответить, а с другой же прекрасно понимал, к чему он клонит, начав разговор с такого вопроса. В последнее время их отношения в самом деле сильно изменились, но это во многом потому, что Моно наконец-то набрался смелости, чтобы действовать, а не просто мечтать об этом и целовать его в лоб исподтишка.       Моно нравилось целовать его. Не просто потому, что он наконец-то его отбил, отвоевал, заслужил, но и потому, что это всегда было невероятно. Чертовски сильно, настолько, что каждая клетка в его теле разрывалась от чувств, откидывая все мысли куда-то в сторону. И он готов был делать это постоянно, ежесекундно, не обращая внимания ни на окружающий мир, ни на какие-либо проблемы. Плевать даже на Шестую, которая мешалась под ногами. Седьмой всё равно никогда ему не отказывал — значит, ему это тоже нравится. И, более того, постоянно находясь рядом, он просто не сможет попасть под её дурное влияние и поддаться обману. — Для тебя это имеет значение? — спрашивает Моно.       Седьмой заметно волнуется. Мальчик не знает, как правильно подобраться к тому, что его действительно беспокоит, да ещё и таким образом, чтобы добиться от Моно конкретного ответа, при этом не поссорившись. — Просто…       В конце концов, не поругаются же они лишь из-за того, что Седьмой не уверен в том, что чувствует? Он волнуется, он переживает, но только потому, что у него нет воспоминаний о прошлом, а только лишь чувства. Но если верить чувствам, то Моно поступает с ним плохо, хотя до этого он был невероятно заботливым замечательным другом. Ну не может быть такого, чтобы он использовал его, воспринимая как замену Шестой. И даже если только ради удовольствия, то разве не в том ли суть, чтобы нравилось двоим? Моно не может желать ему зла. Беглец понимает это, и для того, чтобы успокоиться, ему просто нужно услышать это же от своего лучшего друга. Большего ему и не надо. — …мне кажется, что происходит что-то, чего быть не должно, — собравшись с духом, попытался объяснить свои опасения Беглец. — Но я не знаю мир, и я не могу быть уверен, что не ошибаюсь, понимаешь? Поэтому мне нужно знать, так это или нет.       Моно легко вздыхает. — Дурачок, — тихо изрекает он, но так мягко, что Седьмой невольно тушуется.       Он сказал что-то не так? — Что? — Ты просто переволновался, — принялся объясняться мальчик с пакетом на голове, говоря тихо и мягко, чтобы не спугнуть. Понять Беглеца можно: он ничего не помнит, ничего не знает, и, разумеется, Моно ведь ему ничего не объяснил, вот он и распереживался. — Ты же знаешь, что я — твой лучший друг, и я никогда не сделаю с тобой что-то плохое или неправильное. Так что расслабься. Если в чем-то сомневаешься, то лучше уточни у меня, ладно? Я всегда рядом. Я никогда не уйду.       Что ж… Моно сказал, что всё в порядке, но почему-то Седьмому от этого не стало легче. Совсем. То есть, разумеется, Моно не станет его обманывать, но если всё хорошо, то почему ему от этого страшно? Некомфортно, как-то… не так. Неуютно. Скованно. — Ох… — он кивнул, но лицо выражало только беспокойство. — Правда?.. Просто я чувствую себя странно. То есть… будто так действительно не должно быть. Понимаешь?       Седьмой хочет сказать, что дело ещё и в отсутствии согласия на всё происходящее. Моно не спрашивал разрешения. Не спрашивал, можно ли так к нему прикасаться. Обнимать по ночам, держать за руку — пожалуйста, в любое время, — но поцелуи… это ведь совершенно другое. Это что-то личное, очень тесное и близкое, что должны делать мальчики с девочками, а не друг с другом. Но если Моно говорит, что так нормально, то ладно. Тогда из неразрешённых вопросов остаётся только это отсутствие согласия. — Ты просто не привык, — беспечно ответил Моно. — Пройдёт какое-то время, прежде чем ты адаптируешься. Так всегда, когда пробуешь что-то новое.       Но Седьмой ведь не хотел и не просил ни о чём подобном. Какой смысл тогда привыкать и адаптировать, если происходящее заведомо приносит ему неудобства и давит на голову тяжёлой ладонью? — Ты уверен, что это нормально? — решил уточнить мальчик на всякий случай.       И именно в этот момент он буквально почувствовал, как спрятанное за бумажным пакетом лицо напряглось. Брови нахмурились, золотисто-карие глаза потемнели, а улыбка исчезла. — Ты что, мне не веришь? — произносит он настолько твёрдо и холодно, что Седьмой сразу же понимает, какую ошибку совершил, затеяв этот разговор. Боже, наверное, ужасно неприятно чувствовать, как лучший друг тебе не доверяет. Всё же было хорошо, никто его не бил и не обижал, а какие-то мнимые проблемы он сам себе надумал просто от скуки. Им скучно, вот и всё. — Нет-нет, я не это имел в виду! — поспешил уверить Беглец своего друга. — Тогда не говори глупостей. Я же сказал, что всё нормально.       И под его тяжёлым взглядом он сдаётся, чувствуя себя крошечным, невероятно уязвимым и беззащитным. — Хорошо, — согласился он. — Извини…       Говорить об этом когда-либо ещё он уже не станет. Он и так обидел Моно своим недоверием. Да, возможно, он где-то слишком упорный и спешит со всем этим, но это всё равно не повод так не верить своему лучшему другу. Беглец действительно глупость сморозил…       Какой кошмар.

***

      Моно говорил, что он привыкнет и адаптируется, но с каждым прикосновением и тем более поцелуем Седьмому становилось только хуже. Он явственно ощущал, что этого быть не должно, и что ему это вообще не нравится, но Моно был настойчив и напорист. У него были ласковые руки, и целовал он нежно, даже если это всегда шумно, влажно, скользко и неприлично. И каждый раз, когда это происходило — а Моно приставал к нему каждую ночь, — сердце бешено колотилось в груди, потому что было страшно. Он не боялся Моно, но было страшно.       И он не мог объяснить, почему.       Более того, с каждым днём поведение Моно становилось всё более и более пугающим. Он становился всё тише, говорил всё меньше, предпочитая разговорам физический контакт. Он любил держаться за руки, любил водить пальцами по маленьким ладоням Беглеца, обнимать его, да и просто смотреть на него так долго, как это только возможно. — Подай что ли книгу… скучно, — тихо произносит Шестая, сидя на одной из коробок рядом с ними.       Книга лежала совсем рядом с ними, но ближе было всё-таки к Моно. Седьмой бодро поворачивается к нему лицом, легко улыбнувшись, но Моно даже не смотрит на него: взгляд мальчика был устремлён на пол, но явно расфокусирован. — Моно, — мягко позвал его Беглец.       Ответа не последовало.       Шестая чувствовала, что происходит что-то очень нехорошее. В последнее время Моно очень сильно закрылся от них двоих, перестал читать, едва ли разговаривал с ними, и сначала она восприняла это как следствие ссоры мальчиков, произошедшей в её отсутствие. Но они не ссорились, нет. Как же ж они поругаться могут, если Моно так счастливо держит его за руку, обнимает и целует по ночам? Всё у них в порядке, а Моно теряет связь с реальностью всё чаще и чаще. — Моно, — позвала уже она.       Седьмой обеспокоенно положил руку ему на плечо, мягко сжав. Но ничего не произошло.       Седьмой и Шестая переглядываются; её взгляд становится твёрже и напряжённее. Нехорошо это. Даже плохо. Он не просто о чём-то задумался, а уделяет всё своё внимание чему-то другому. В Бледном она и сама это ощущала, но дело было лишь во влиянии сигнала — казалось, что кто-то лезет в твои мысли и шепчет тебе, как нужно делать. И, учитывая тот факт, что Моно — не совсем обычный мальчик, её это в самом деле очень беспокоило.       Он что, слышит голоса? — Эй! — ударив по коробке, прикрикнула она. Наконец, Моно обращает внимание на них обоих с таким видом, будто действительно ничего не слышал, выпав из реальности на неопределённый срок, притом ещё и не заметив этого. — Что такое? — спрашивает он, ничего не понимая. — Ты в порядке? — взволнованно задаёт девочка, наклонившись, чтобы разглядеть выражение его лица в прорезях на бумажном пакете.       Он какое-то время думает, а потом беззаботно пожимает плечами. — Да, — и улыбнулся, взяв Беглеца за руку, которую он до этого положил ему на плечо. Переплетя пальцы, он ободряюще ему кивнул, демонстрируя своё хорошее настроение. — Просто задумался.       Моно даже не думает, что с ним что-то не так. Смотрит в обеспокоенные глаза Седьмого и попросту не понимает, что его так сильно взволновало. И даже взгляд на застывшую в ни то испуге, ни то недоверии Шестую ничего ему не объяснил.       Всё же хорошо. Чего это они вообще так переживают?

***

      Ночью всегда холодно, но не только потому, что это твиндек, который в принципе не отапливается. Находясь в непосредственной близости от Шестой и Моно, Седьмой ощущал себя совершенно одиноким. Лучшему другу явно нездоровится, он уже ведёт себя очень странно, и это факт. Шестая, знающая его явно больше, чем Беглец, и то уже переживает из-за всего, что происходит.       Моно много молчит, много действует, игнорирует собственные странности и не понимает, почему все так на это реагируют. И ведёт себя так, будто ничего не происходит, снова и снова приближаясь к нему, целуя его, нависая сверху, будто бы не замечая, что Беглец уже даже практически не отвечает. Он просто лежит и ждёт, пока всё закончится.       Ему действительно очень страшно. Он в самом деле боится. И боится не поцелуев, не ласки, не нежности, а самого Моно.       Девочка уже спит, когда Моно касается его губ своими, мягко их сминая. Пальцы нежно касаются щеки, игриво опускаясь к нижней челюсти, а потом он прерывает поцелуй, и всё происходящее превращается в какой-то неразумный бред сумасшедшего, потому что он проводит языком по его щеке, поднимаясь к самой скуле. И сердце Беглеца начинает колотиться так сильно, что он даже не пытается скрыть то, как паника накрывает его с головой, словно кто-то сдавил ему горло.       Седьмой был в курсе, что Моно отрицал их сходство с Шестой. Он давал понять, что ему нравятся их незначительные отличия, всегда делая выбор в пользу Беглеца, но то, что он сделал сейчас, было уже просто за гранью. И, будто бы этого мало, он снова намеревается его поцеловать, и он делает это, в этот раз уже пытаясь пропихнуть в чужой рот свой язык.       И он требовал ответа. Он не ждал, а вынуждал сделать это, не позволяя Седьмому закрыть рот, сдавливая нижнюю челюсть пальцами до боли.       Беглец больше не терпел. Было уже плевать, проснётся Шестая или нет. Это уже перебор. Это неправильно. Пожалуйста остановись хватит умоляю прекрати не делай этого Моно пожалуйста хватит хватит хватит       Он упирается ладонями ему в грудь, силясь выпрямить руки, но Моно хватает его за запястья, вдавливая их в деревянную коробку, на которой они спали. Седьмой, оскорблённый и униженный, будто бы перепачканный чем-то, всхлипывает, замотав головой из стороны в сторону, ещё и принявшись брыкаться.       Остановись. Это уже перебор.       Было такое чувство, будто его ткнули лицом в грязь и изваляли там целиком. Испачканный, грязный, использованный Седьмой чувствует, как к вискам покатились горячие слёзы, но даже эта его наглядная демонстрация очевидного отсутствия хоть какого-либо желания продолжать не останавливает его лучшего друга. Он отстраняется только потому, что Беглец пытался вырваться и сильно мотал головой. Мешал.       Отпустив его, Моно садится рядом, искренне не понимающий, что произошло. Он приобнимает мальчика, пытаясь успокоить, а Беглец просто не может найти в себе силы, чтобы перестать всхлипывать. Ему было настолько страшно и обидно, что он попросту не мог понять, что ему с этим делать. Бороться? Да как, чёрт возьми, если Моно в разы сильнее их обоих вместе взятых? Смириться? Это отвратительно, это мерзко, это ужасно, и он не хочет, чтобы это хоть ещё раз повторилось, даже если на долю секунды.       Почему это вообще происходит именно с ним? Что же такого он мог натворить в своей прошлой жизни, чтобы заслужить такое? Он ведь верил ему, он считал его своим лучшим другом, он заботился о нём и доверял, а в итоге… в итоге он так с ним обошёлся… — Да что за хуйня у вас творится… — без вопросительной интонации сонно ворчит проснувшаяся Шестая, грубо смахивая с себя и импровизированное одеяло, и остатки сна. — Следи за языком, — будто издеваясь, сказал Моно.       Седьмого затошнило. — Блять, я серьёзно! — прикрикнула она раздражённо. Вот что могло произойти? Она просыпается, Беглец рыдает взахлёб, Моно его успокаивает, притом, судя по выражению его лица, он вообще ничего не понимает. — Что произошло?       Не надо в это лезть. Беглецу даже стыдно рассказать о пережитом, поэтому он просто решает сделать вид, что ничего страшного не произошло. Это гораздо проще, чем пытаться сказать, что лучший друг только что перешёл абсолютно все границы. Мало того, что ни разу за всё время не спросил на это разрешения, так ещё и действительно втоптал его в грязь. Использовал. — Всё в порядке… — пытаясь дышать как можно ровнее, выдавил из себя Седьмой в перерывах между всхлипами. — Просто сон дурной приснился.       Она злится на эту неприкрытую ложь так сильно, что её начинает колотить. — Не надо мне пиздеть, — сквозь зубы цедит она. — Это он? — Всё хорошо, — настаивал на своём Седьмой.       Значит, это был он. Больше некому. — Не хорошо ничего! — попыталась девочка вразумить своего друга, но это просто бесполезно. И, разумеется, именно в этот момент вмешаться решает Моно, ясно донося до всех присутствующих своё мнение. — Не лезь не в своё дело, — тихо произнёс он. — Заткнись и ложись спать.       Не хотите рассказывать? Хорошо. Нравится Седьмому плакать — пусть плачет. Нравится терпеть выходки Моно — флаг в руки. Она не будет заставлять его жаловаться, и вытягивать из него признания по слогам не собирается. — Разбирайтесь сами, — злобно бросила она напоследок, накидывая полотенце на себя.       А разбираться никто и не подумает.

***

      Оставаться с Моно наедине было по-настоящему страшно.       Шестая ушла на поиски еды, и Беглец, всё ещё не отошедший от ночного инцидента, старался держаться от Моно подальше, даже если это самое подальше никогда не превышало трёх метров расстояния.       Мальчик не спускал глаз с Моно, пока тот смотрел в одну точку, заинтересованный явно не им. И слава богу. Конечно, было тревожно, но он хотя бы больше не распускал руки.       Но когда всё так изменилось? Когда он действительно стал настолько одержимым? И чем — или кем — он одержим? Моно мог смотреть в одну точку часами, и Седьмой бы не удивился, если бы оказалось, что мальчик при этом ещё и совсем не моргает. Отрицать безумие лучшего друга он больше не мог, и в голове закрадывались самые страшные мысли.       Он ведь что-то слышит. Или думает о чём-то так усердно. Но о чём он думает, когда не обращает внимания вообще ни на что, в том числе и на Беглеца? Это кажется настолько невероятным, что Седьмого начинает мелко трясти. Он очень, очень за него переживал. И он искренне хотел помочь, но попросту не знал, с чем и как ему нужно помогать.       Моно слышал голос Башни. Сигнал всё чаще говорил с ним, просил вернуться, просил занять место Вещателя, потому что кто-то должен был это делать. Уничтожив Тощего, он сам подписал себе приговор, обязав себя же однажды пойти этим же путём. Он так и планировал, запираясь в той комнате, но его вырвал из своеобразного плена Беглец, так ласково возвращая в реальность. И если в той комнате сигнал касался его редко и слабо, то сейчас, поняв, где он прячется, он старался установить с ним контакт.       Сигнал хотел вернуть его в Бледный Город, в ту самую башню.       Он обещал многое. Силу, власть, безопасность и весь мир. Но зачем ему всё это? Ну зачем? А потом… потом прозвучало предложение, от которого он не хотел отказываться. Забери забери забери забери забери забери забери его Приведи к нам приведи к нам приведи к нам       Моно так нравится представлять это, что голова начинает кружиться, и он рукой потирает своё лицо, забыв, что на голове всё ещё был пакет. — Ты точно в порядке?       Взгляд Беглеца — смесь страха и беспокойства. Даже некое отчаяние, потому что он вообще не представлял, чем может помочь и реально ли это вообще. Под глазами залегли тени, лицо побледнело, а то, как он на него смотрел, заставляло сердце биться быстрее. Глупенький, не надо за меня переживать. Я же в порядке. — Да, — даже в какой-то степени весело отвечает Моно ему. — Пока ты рядом, со мной всё хорошо.       Беглец отрицательно мотает головой. — Моно, ты не в порядке. Я очень волнуюсь.       Такой заботливый. Только чего тут переживать? Весь бледный, перепуганный, как на иголках. Ну, ну, не волнуйся, всё прекрасно. — Если я болен, то только ты сможешь меня исцелить, — медовым голосом протянул Моно, склонив голову набок. — Подойди ко мне.       Седьмой не знал, от чего ему было страшнее: от того, что его лучший друг сходит с ума или от того, что он попросил его просто подойти. Не факт ведь, что он с ним что-то сделает или снова полезет целоваться. Просто подойти. Приблизиться к нему на три метра. Это очень быстро. Это не страшно.       Смелее. — Я не хочу, — уставившись в пол, Беглец отчаянно мотнул головой, сжавшись под взглядом Моно. Он чувствовал себя таким слабым и незащищённым, что хотелось рыдать. — Пожалуйста.       Голос Моно терял нежность. Седьмой чувствовал, как глаза защипало, а в горле словно застрял ком. — Моно, я правда не хочу, — едва слышно выдавил из себя Беглец.       Пусть всё это закончится. Пусть Моно снова станет таким же, как был до этого — заботливым, нежным и опекающим. Пусть Шестая саркастично умничает. Пусть иногда они все собираются вместе, пока Моно читает книгу. Это — всё, о чем может просить Беглец. Ему даже мир не нужен. Он просто хочет, чтобы всё пришло в норму. Он ужасно хочет, чтобы Моно пришёл в себя. — Ты хочешь, чтобы я разозлился? — звучит вопрос, поставивший Седьмого в тупик. Мальчик поднимает голову, встречаясь с осуждающим взглядом Моно, и сердце пропускает удар. — Что?.. — Ты не знаешь, что я умею? — продолжал Моно, спустившись на пол.       К чему он клонит? Он что, угрожает ему? Шантажирует? Что, что происходит? — Знаю… — Так ты уверен, что хочешь меня разозлить? — спрашивает он снова мягко, склонив голову набок. Затем, продолжив говорить, он склоняет её уже в другой бок. — Уверен, что не хочешь ко мне подойти?       Моно… способен на многое. Он может уничтожить реально всё, что только пожелает — Седьмой лично в этом убедился, когда тот расправился с Хозяйкой, а потом и с огромным множеством гостей в последнем зале. Противостоять ему просто бессмысленно. Глупо даже думать об этом, и Беглец, понимая это, всё-таки сдаётся, чувствуя, как всё его тело сковал страх. Его будто парализовало, но он обязан к нему подойти прямо сейчас.       Он убьёт его. Он реально убьёт его, если он этого не сделает. — …хорошо, — согласился он. — Я… я хочу подойти. Да…       Каждый шаг давался ему настолько тяжело, что появлялось ощущение, словно он ходит по разбитому стеклу. Ноги не слушались, словно став ватными, поднять взгляд на Моно было до безобразия страшно, но ему нужно было пройти эти чёртовых три метра, чтобы Моно успокоился.       Он едва ли понимает, что происходит, когда чувствует на своих плечах чужие ладони. Длинные тонкие пальцы нежно обхватывают костлявые плечи, а Седьмого колотит. Не просто трясёт, а колотит, потому что ему именно настолько страшно от всего, что с ним происходит.       Боже, пусть Шестая вернётся прямо сейчас. — Вот так. Ты мой хороший, — мягко проговаривает Моно. — Не надо бояться. Я всегда буду рядом. Мы никогда не расстанемся.       Для Беглеца это звучит как проклятие. Он думает об этом снова и снова, не замечая, как привстаёт на носочки, когда Моно его целует.       Для него это уже совсем неважно.

***

      Шестая несколько дней никуда не выходила, молча проводя время вместе с ними. Ей было тяжело, учитывая проклятие этого чёртового голода, но она старалась перебороть каждый болезненный спазм, лишь бы не обращать внимания на голод.       По сути, она большую часть дня просто лежала, чтобы не расходовать энергию зазря. Меньше движений — меньше необходимости восполнять затраченную на эти же движения энергию. Однако её хватило буквально на пару дней, прежде чем голод перерос в непреодолимую боль. Она просто свернулась калачиком и лежала, мелко дрожа, но всё равно старалась находиться в сознании. — Тебе нужно поесть, — строго обратился к ней Моно. — Сходи за едой.       Иногда у него были просветления, правда. Но это длилось слишком недолго, наступало крайне редко, и весь пиздец, который он творил до этого, пара минут адекватности не исправляла. Все были на нервах, Беглец постоянно находился в особенно уязвимом положении, пострадав чуть ли не больше всех, и она попросту не хотела оставлять его с Моно ни на секунду, искренне переживая, что что-то произойдёт даже за то мгновение, пока она моргает.       Она вообще ему не доверяла. — Я не оставлю его наедине с тобой, — объяснила она слабо.       Моно хмыкает. — Что ты хочешь этим сказать? — безразлично задаёт он.       Шестой становится даже как-то горько. Её бывший лучший друг просто сошёл с ума, а их общий друг — Седьмой — совсем на себя не похож, потому что весь извёлся от волнения. Он переживал за Моно, конечно. Но и Моно давил на него достаточно, чтобы полностью изменить его, считай, подчинив волю себе. Ему было удобно держать его рядом с собой. И Беглец быстро учился делать так, чтобы Моно его не пугал: если отходил, то недалеко, никогда ни за чем не прятался, чтобы его можно было увидеть, и никогда не вынуждал Моно повторять какую угодно просьбу. Буквально какую угодно — он сделает всё, лишь бы Моно не использовал свои силы. — Ты совсем с ума сошёл, Моно, — констатировала Шестая, вставая на ноги. — Думаешь, нацепил пакет, и не видно, как тебя плющит? Это ведь сигнал, да? С тобой разговаривает Башня? — Что за глупости? — усмехается мальчик.       Шестая закипает. Хватит делать вид, что всё в порядке, когда они уже тысячу раз перешли все границы. Моно слышит чёрт знает что, творит чёрт знает что, всех напугал, и после этого реально просто н е п о н и м а е т, почему все так изменились. Он даже не ощущает, что его связь с реальностью оборвалась почти полностью. Для него всё совершенно нормально. Даже хорошо. Отлично. Замечательно. — Не делай вид, что у тебя всё в охуенном порядке! — повысила она голос, сжав руки в кулаки. — Даже слепой бы заметил, что у тебя крыша поехала! — Хочешь рассорить нас?       Шестая настолько удивляется этому вопросу, что злость рассеивается, сменяясь недоумением. К чему он вообще говорит это? Он с ума сходит, и это уже все заметили, но всё, что его волнует — их отношения с Седьмым, которого он уже запугал достаточно, чтобы даже он от него шарахался. Да что вообще у него в голове творится и что конкретно он слышит, раз никак не может прийти в себя? — Да о чём ты вообще думаешь?! Какое мне… — начала она растерянно. — Какая мне разница, поссоритесь вы или будете и дальше продолжать этот пиздец?! Ты уже реально пугаешь, Моно! Приди в себя!       Но он даже голос не повышает, отвечая ей. — О чём ты говоришь? — подозрительно спокойно произносит мальчик. — Хочешь сказать, что я сумасшедший? Как глупо. Если хочешь его отбить, то придумай что-то получше.       Седьмой, чувствуя, как атмосфера вокруг накалилась уже до предела, решает вмешаться, нерешительно шагнув вперёд. — Моно, пожалуйста, — просит он, но мальчик с пакетом на голове жестом показывает, что ему лучше стоять в стороне. — Нет, пусть она объяснится, — выдал Моно, затем повернувшись к Шестой лицом. — Я хочу услышать, что эта дрянь собирается вливать тебе в уши. — Что?! Что, блять?!       Девочка думала, что возмутиться чему-либо ещё сильнее она просто не способна. Но нет; с каждым новым доводом Моно она только больше не понимала. Его волновал только Седьмой, ничего больше, и он действительно считал, что всё происходящее — абсолютная норма. Но это ни капли не нормально! Что-то происходит, и он попросту не хочет признаваться в этом! — Ты себя вообще слышишь?! Мы волнуемся, а ты делаешь вид, что всё нормально! — Потому что всё действительно нормально. — В каком месте?! До тебя иногда не докричишься, потому что ты что-то слышишь! Он плачет ночью, днём ты его ни на шаг от себя не отпускаешь, и тебе всё кажется, что я пытаюсь его отбить, но это, блять, не так! Ты совсем свихнулся со своей ревностью! — переходя на крик, попыталась девочка достучаться до Моно. — Я хочу обезопасить его от маленькой предательницы. Он же мой друг.       Но всё бестолку. Он вообще никак не воспринимает происходящее. Он попросту не ощущает связи с реальностью. — Какой нахуй друг! Хватит врать ему! Друзья, блять, не целуются, и к друзьям не пристают!       А вот это было зря.       Седьмой наконец-то впервые за всё это время услышал подтверждение собственных догадок. Моно действительно использует его. Он действительно лжёт ему. Поэтому Шестая всегда злится, поэтому она не доверяет ему, поэтому она терпит собственный голод, лишь бы ни на секунду не оставлять их наедине. Она знает, что Моно способен на что угодно, и поэтому она не намерена давать ему хоть самый маленький, но шанс воплотить желаемое в реальность.       Моно совершенно не в себе. — Хочешь показаться белой и пушистой? — холодно задаёт Моно, глядя ей точно в душу. — Ты же невинная овечка, а я — будущее чудовище. — Мне не обязательно быть белой и пушистой, чтобы ты был чудовищем, — говоря ровно и спокойно, возразила она горько. — А ты как был им, так и остался. Даже стал ещё хуже. Хочешь отомстить — мсти мне, а его оставь в покое. Ненормальный.       Ей казалось, что они подвели разговор к логическому завершению, и она даже хотела было вернуться на одну из коробок, чтобы продолжать терпеть голод, но в эту же секунду корабль сильно тряхнуло. Моно стоял перед ней совершенно спокойный, ни капли не удивлённый этому, а их же повело в сторону.       Она не сомневается — это была не случайность, и этому виной были не волны, неисправности оборудования или плохая погода. Это было сделано намерено. И только им. — Сейчас ты пойдёшь искать себе еду, — отчеканил Моно. — И будешь хорошей до самого конца дня. Если нет — я не просто выведу из строя корабль, а уничтожу всё.       Седьмого мелко затрясло. Моно намекал ему на плохой исход, если он не будет послушным, но никогда свои угрозы не воплощал, а тут… это было предупреждение. Никто не сомневался, что он способен на всё, и только поэтому и Шестая, и Седьмой терпели все его странности до последнего. Седьмой всё ещё надеялся исправить ситуацию, каким угодно способом исцелив Моно, а Шестая попросту была готова к любой гадости. Она никогда не ожидала ничего хорошего, поэтому не сильно расстраивалась, когда происходило что-то плохое. — Я тебе что, марионетка, чтобы ты мне указывал? — процедила сквозь зубы она, отказываясь слушаться.       Моно устало вздохнул. — Я предупредил. — А я под твою дудку плясать не собираюсь. И его я тебе тоже не отдам.       Шестая скалится; Моно злится, и её это смешит. Она знает его слабость. Он отчаянно хочет удержать Беглеца с собой, да вот только очевидного заметить не может: Седьмой его боится и не доверяет ему. Он сам это сделал. Он сам оттолкнул его от себя. Это только его проблемы.       Только он виноват. — Какого чёрта ты вообще к нам лезешь?!       Моно преодолевает расстояние между ними за считанные секунды, а Шестая только рада. Девочка кривит губы в неровной ухмылке, довольная собой. Сущность дикарки давала о себе знать, принося безумное удовольствие от чужой злости. Давай, Моно, злись, ударь меня. Покажи, какой ты на самом деле.       Бей, бей, бей. — Ты убьёшь его, — не скрывая своего злорадства, выпалила она.       Девочка не боялась. Ей было не страшно, когда Моно сжал руку в кулак, готовясь занести её для удара. Она вообще не боялась ничего. Ни боли, ни смерти, ни чего-либо ещё. Поставив перед собой конкретную цель, она готова была отдать всё, чтобы её добиться. Поэтому пусть бьёт. Пусть ударит.       Она даже капюшон для этого снимает, чтобы Моно точно не промахнулся. — Да что вы делаете?!       Седьмой встаёт между ними настолько не вовремя, что даже Шестая отреагировать не успевает. Приняв удар на себя, мальчик чуть пошатнулся, прикладывая ладонь к разбитому носу. Кровь стекала по губам и подбородку, капая на пол, и сколько бы Беглец не пытался её стереть, лучше не становилось — мальчик просто размазывал её ещё сильнее.       Моно, осознавая всё произошедшее, озлобленно глянул на Шестую. Та, так же не ожидавшая подобного исхода, виновато опустила взгляд, прикусив нижнюю губу. Она не хотела. Она же не думала, что Седьмой решит за неё вступиться. Это просто случайность. Так получилось…       Беглец не сопротивляется, когда Моно отводит его в сторону и пытается стереть кровь уже полотенцем. Чёрт с этим полотенцем, боже. Им обоим нужно было думать о том, что они творят, а не пытаться друг друга разозлить.       Она ещё долго слушает, как Моно тараторит извинения и пытается успокоить Седьмого, который отказывался отвечать на всё, что он ему говорил.

***

      Напряжение ощущалось настолько сильно, что было практически больно находиться рядом друг с другом. Беглец перестал разговаривать, Шестая слабела, а Моно всё чаще уходил в себя. Он больше не приходил в норму, не говорил о всяких приятных мелочах, не пытался даже скрыть собственное безумие.       Сам же Моно уже не просто слышал голос Башни, но и периодически видел Бледный Город, будто бы находясь там. Видел серые улицы, залитые дождём, опустевшие квартиры, площадь, на которой он победил Тощего. И, разумеется, яркий свет сигнальной башни, приковывающий к себе взгляд.       Она звала его. Просила вернуться, потому что сигналу нужен был Вещатель, способный распространить эту болезнь по всему миру. Выбрав Моно, башня отказывалась воспринимать кого-либо другого как достойного кандидата, да и был ли смысл? Сила в нём растёт, он умеет ей управлять, и он очень быстро учится. Это просто совершенно. «Но как же я без Седьмого?..» — напоминал Моно мысленно всякий раз, когда Башня звала его. И в какой-то момент она пошла ему навстречу, чтобы заманить к себе. Забери его принеси сюда все будут рады он будет счастлив       Открывая глаза, Моно понимает, что этот вариант ему нравится. Седьмой сидит на коробке, бездумно глядя в пол, Шестая осуждающе наблюдает за Моно, сидя на полу. Сам же мальчик обнаруживает себя стоящим посреди твиндека — по всей видимости, во время видений он начал ещё и ходить, но этому уже вообще никто не удивлялся.       Возможно, он правда сходит с ума. Да какая разница, даже если и так? Он ведь не делает ничего плохого. Просто планы немного поменялись. — Хочешь увидеть Бледный Город? — спрашивает он у Седьмого. Тот медленно поднимает свой взгляд на него, в нерешительности замешкавшись. — А что?..       Шестая встаёт, неверяще замотав головой из стороны в сторону. — Нет. Нет, — испуганно затараторила она. — Не смей. Не делай этого.       Он что, хочет забрать его? Значит, он действительно всё это время слышал именно сигнал. Башня разговаривала с ним, звала, потому что потеряла своего маленького покровителя. И он перестал сопротивляться, пойдя с ней на контакт. — Я могу перенести нас туда, — объяснил Моно. — Только ты и я. Всегда вместе. Навечно. — Моно, я…       Шестая больше не сдерживается. Ей тяжело даже просто стоять на ногах — голова кружится от голода, — но ей плевать. Она не позволит этому сумасшедшему испортить жизнь Беглецу. Пусть сходит с ума один, а не тянет за собой ни в чём не виноватого человека. Да Седьмой даже мира не видел, а если Моно заберёт его, то и не увидит никогда. — Ты совсем ебанулся?! — срываясь со своего места, воскликнула девочка. Оказавшись прямо напротив Моно, она хватает его за ворот пальто, угрожающе потянув на себя. — Не смей делать этого! Не тяни его туда! Оставь его в покое! Он же ни в чём не виноват!       Беглец хватается за голову, жмурясь и закрывая уши, чтобы не видеть и не слышать всего, что происходит. Ему уже плевать, что будет с ним, будет ли он когда-нибудь жить нормальной жизнью и увидит ли мир. Всё испорчено. Этот мир испорчен, искажён, болен. Наверное, хорошо, что он ничего не помнит — его прошлое должно быть таким же ужасным и горьким, как и настоящее, так что горевать тут не о чем.       Моно снимает со своей головы пакет, откидывая его в сторону, и грубо убирает руки Шестой от себя. Девочка так же снимает капюшон, а потом замахивается, пытаясь ударить его локтём, но он перехватывает её руку, схватив за предплечье. Она вырывает руку, дёрнув на себя со всей силы, однако не успевает отреагировать тогда, когда мальчик пихает её спиной к стене, и это становится её роковой ошибкой.       Он берёт её за волосы и разворачивает лицом к стене. Колючая, неровная стена… шероховатая, плохо покрашенная. Быть даже просто прижатой к ней не слишком-то и приятно, а когда Моно вжимает её в стену ещё крепче, с силой протянув её лицом по этой самой стене, всё становится ещё хуже. На стене остаются багровые полосы от крови — все острые выступы царапают щеку, превращая половину лица в разодранное нечто, но девочка едва ли ощущает боль из-за прилива адреналина.       Она пытается вырваться, царапает его руку ногтями, брыкается, и он наконец-то разжимает кулак. На ладони остаётся немного её волос, и он небрежным жестом скидывает их на пол, будто это вызывает отвращение. Развернувшись к Моно лицом, Шестая скалится, игнорируя пульсацию в правой половине лица.       Когда Моно замахивается для очередного удара, девочка старается увернуться, но из-за истощения попросту не успевает этого сделать. И он попадает прямо по расцарапанной скуле; на костяшках остаётся чужая кровь, Шестая шипит от боли, но готовится ударить в ответ.       Седьмой отчаянно не хотел думать о том, что они дерутся, но попросту не мог игнорировать возню рядом с собой. Одного взгляда на покрытое кровью лицом Шестой оказывается достаточно, чтобы он принял решение наконец-то вмешаться и положить этому безумию конец. Они все сходят с ума. Не только Моно. Просто он начал это, а они, не силах сопротивляться, были подвержены дурному влиянию чужой болезни. — Не смей трогать её! — прикрикнул мальчик, встав перед Шестой, закрывая её собой.       Девочка дышала тяжело и рвано; сплюнув кровь, она поднимает взгляд на своего противника, замечая кое-что, что шокирует её настолько, что горло невыносимо сводит, даже сильнее, чем у неё болит разодранная половина лица.       Ей пришлось поднять голову, чтобы встретиться со взглядом Моно. Он… какого чёрта он стал выше? Он был выше их двоих, но не настолько, чтобы приходилось задирать голову.       Что, блять, происходит? Почему он превращается в Тощего?       Она не хотела казаться слабой. Она никогда не демонстрировала свои эмоции и чувства. Могла издеваться, ехидничать и грубить, но не показывала, что ей больно или страшно. А сейчас ей было настолько страшно и больно, что она не смогла больше сдерживать всё, что копила в себе каждый день, проведённый в этом кошмаре. И она плачет, потому что ничего изменить не может. Вообще ничего.       Ей нужно было спрыгнуть в Бездну вместе с Моно, чтобы убедиться, что он мёртв. — Ты действительно ненормальный, — неожиданно твёрдо для себя заявил Беглец. — Не смей подходить к ней или ко мне. — Она тебя испортила, — почти нежно тянет Моно.       Беглец отрицательно качает головой, хмуря брови. — Нет, — возразил он. — Это сделал ты.       Шестая опускается на пол, не прекращая плакать. Седьмой присаживается рядом с ней, успокаивающе поглаживая по плечам. Лицо болело, а от слёз все порезы больно щипало, но на физическую боль ей было абсолютно плевать. Она допустила всё происходящее сейчас, а ведь даже думала, что нужно было как-то с Моно понежнее, подобрее. Беглец же говорил, что Тощий был одинок, вот и поступал так плохо. А на деле что? Моно суждено было сойти с ума. С её помощью или без, это случилось. — Будь по-твоему, Седьмой, — заключает Моно, отойдя от них на пару шагов, и присев на пол напротив них. — Я дам тебе право выбора.       Девочка пытается сдерживаться, как только до её ушей доносится эта фраза. Что он задумал? Что теперь он хочет сделать? Седьмой отверг его, приняв её сторону, и как теперь Моно поступит? — Что?.. — поворачиваясь лицом к бывшему лучшему другу, спрашивает Седьмой. — Какой выбор?       Моно выглядит так беспечно и беззаботно, будто бы пару мгновений назад никто не дрался. Перемазанные в её кровь костяшки бросаются в глаза. — Я уничтожу абсолютно всё, — заявил мальчик таким тоном, будто делился хорошими новостями. Бледные губы растянулись в доброй улыбке, а у Седьмого и Шестой внутри всё перевернулось. — Каждого. В мире не останется никого и ничего. Её я убью в том числе. Прямо сейчас. — И какой же это выбор?! Что ты от меня хочешь?! — Либо так, либо ты уйдёшь со мной. Мы начнём всё сначала. Ты не вспомнишь этот кошмар, но я всегда буду с тобой. Я никогда тебя не оставлю.       Седьмому кажется, что весь его мир рухнул. Он так хотел увидеть мир, который не помнил, так мечтал узнать, как выглядит земля, города и леса, и он действительно думал, что они доплывут на этом корабле до какого-нибудь хорошего места, где они втроём смогут начать новую жизнь и постепенно забыть этот кошмар. Но нет, всё было безвозвратно испорчено. Уничтожено.       Моно сошёл с ума, Шестая была в ужасе, а он сам стоял перед чудовищным выбором, и он прекрасно понимал, что как бы ни пытался с этим бороться, ему всё равно придётся поступить так, как этого хочет Моно. Седьмой не готов приносить мир в жертву ради себя одного. Он не хотел такой же судьбы номам, другим детям, да даже взрослым. В чём они виноваты? Они разве хоть как-то виноваты в том, что Моно так одержим им одним?       Господи, почему это происходит именно с ним? С ними тремя… — Оставь его в покое, пожалуйста! — практически умоляла Шестая, уже не пытаясь выглядеть сильной и бесстрашной. Теперь она была до смерти перепуганной маленькой девочкой, от поступка которой пострадали все, кто только мог пострадать. Она не хотела такого. Она не хотела вынуждать кого-то жертвовать собой ради всего. Умереть должен был только Моно, а сейчас он предлагал, считай, смерть Беглецу, чтобы только привязать его к себе. — Я виновата, это только моя вина, и мне, блять, жаль! Прости меня, я совершила ужасную ошибку! Мне очень жаль! Прости меня!       Моно пожал плечами, добродушно улыбнувшись. — Ты мне не нужна, — отказался он. — Я хочу только его. Тогда, клянусь, я никому не наврежу.       Седьмой изо всех сил стиснул челюсти, закипая от злости. — Не делай этого… — попросила Шестая его, но он не слушал.       Мальчик встаёт, повернувшись к Моно лицом, и смотрит ему в глаза. На лице — ни тени страха или сомнений. Только злость и едкая ненависть.       Он стал его миром, а потом принялся разрушать этот самый мир. Использовал, распускал руки, никогда не спрашивал разрешения. Превратил в красивую вещь, декорацию, которая радует глаз и заставляет сердце биться чаще. Человека в нём Моно в упор не видел. Он видел в нём только своего Седьмого, который, по прикидкам его больного разума, так же любил его, как и он сам всем своим больным сердцем. — Сделай это, — приняв условия сделки, выдавил из себя Седьмой, зашагав к нему. — Сотри мне память. Это ведь твоих рук дело, да? Так сделай это ещё раз. Только помни: я буду ненавидеть тебя каждую секунду своей жизни. Это ты стереть не сможешь. — Ты попал под дурное влияние, поэтому говоришь так. Иди ко мне, мой хороший, я всё исправлю, — раскрыв руки для объятий, произнёс Моно.       И Седьмой идёт к нему, позволяет обнять себя, но не обнимает в ответ. Ненависть била в нём ключом, бурлила и сжигала все внутренности. — Я тебя ненавижу, Моно, — напоследок бросил мальчик в качестве своих последних слов.       Шестая, совершенно разбитая, молча наблюдала за всем этим. — Ты — единственное солнце, которое должно существовать.       Когда Моно забирает его воспоминания, Седьмой становится безвольной куклой в его руках. Сколько бы Шестая ни плакала, он уже не обращал на неё внимания. Моно вёл его по кораблю, выискивая телевизоры или что угодно другое, способное принять сигнал. И когда он наконец-то переносит их обоих обратно в Бледный Город, мир встречает их сильным ливнем, щедро промачивая одежду и грязные волосы.       Башня возвышается над ними, как соскучившийся по своим детям родитель.

***

      Седьмой просыпается в залитой розовым светом комнате. Возле несоразмерно большой кровати горами были навалены детские игрушки, а какая-то их часть просто парила в воздухе. Сама же кровать располагалась на куске перемешанного с теми же игрушками мусоре — местами иллюзия не окрепла достаточно, обнажая истинную сущность Башни.       Голова раскалывалась, но что самое страшное — он вообще ничего не понимал и не помнил.       Мальчик с интересом рассматривает стены и потолок комнаты, а затем натыкается взглядом на сидящего на самом краю кровати мальчика. Промокшее пальто висело на спинке кровати, а сам же Моно читал книгу, когда почувствовал, как Беглец зашевелился, наконец-то придя в себя. — Проснулся уже, мой хороший? — сложив книгу, он откладывает её в сторону. — Хорошо себя чувствуешь?       Седьмой не знал этого человека. Он не знал, где и с кем находится, и он так же не знал, кем является. Что он такое? Кто он такой? И почему находится именно здесь? — А… — Ох, — Моно в нетерпении приблизился к нему, подсаживаясь ближе. — Я — твой лучший друг. Ты не помнишь этого, но это правда. Меня зовут Моно, а тебя — Седьмой.       Вот как… — Да?.. — неуверенно переспросил Беглец, привстав на локтях.       Моно кивнул. — Да, — и, подобравшись ещё ближе, мягко целует в висок, одаривая его слишком нежным взглядом.       Проходит какое-то время, прежде чем Седьмой приходит в себя окончательно. Сонливость рассеивается, головная боль чуть поутихла, и он был готов спуститься с кровати, чтобы исследовать это место. — Хочешь, покажу тебе другие комнаты? — предлагает мальчик, помогая ему спокойно спуститься на пол, придерживая за руку. — Ох, я могу ещё показать тебе город. Наш город, — уточнил он.       Седьмой поднимает голову, щурясь от яркого света. Огромная детская, в которой они находились, была переполнена старыми игрушками, но из мебели была только эта кровать. Дверь, отделяющая их от длинного коридора, скрывала за собой ещё более яркое розово-белое свечение. — Что… что такое город?       Моно улыбнулся ему. — Увидишь, — ответил он. — Здесь всё для тебя. Весь мир твой. Я позаботился о том, чтобы тебе всё понравилось. Так что не бойся, солнышко. Пока я рядом, ты в безопасности.       Этот мальчик, на полголовы выше его, улыбался так добродушно и искренне, что Седьмой невольно перенял его хорошее настроение. Крепче сжав ладонь названного лучшего друга, он бодро кивнул ему, глянув на дверь. — Хорошо. Тогда пойдём? — спрашивает он.       Дверь открывается сама, приглашающе заскрипев. — Пойдём.