Когда расцветет сирень

Между панельных домов – dead blonde, gspd

Еще в детстве Ацуши был без ума от двух занятий. Он стал великолепным дворовым фокусником, которого знала вся ребетня и район. Порой его выступления с обычными мыльными пузырями или прозрачными ниточками поражали публику до вздохов и ахов. Папа всегда был не против, поскольку ребенок учился в процессе некой игры. Особенно интересным было время, когда деревья в округе начинали цвести и распускать листья. А это второе: Ацуши любил вот так просто прогуляться по любимым улицам, подышать свежим воздухом и сиренью. Без всяких фокусов природа каждый год одаривала деревья зеленью и жизнью. Наблюдать за этим лучше всяких походов на фантастическое кино, ведь фантастика прямо перед твоими глазами. Разумеется, с возрастом заниматься подобным стало проблематично. Переводные экзамены, собственное чувство ответственности. Но Ацуши контроль никогда и не терял, просто прикладывать нужно было слишком много усилий. Папа был по-своему занят на работе, но Накаджима и не старался намеренно его отвлекать. Дружба с одноклассниками проходила скудно, и Ацуши чувствовал постоянное недопонимание между ним и другими. Разумеется, он же омега. Слабые, глупые и чрезмерно сердечные, как говорили большинство в его окружении альф. Опять же, с возрастом это никуда не делось, а давало более плотные корни, выстраивая стены между ним и нормальной жизнью. Даже когда в старшей школе учеников распределили по-другому, все сторонились его. Однако, выстроив себе прочные стены иллюзий еще с малых лет, привыкнуть получилось. Прекрасная сирень с новым учебным годом стала забивать нос гуще и сильнее, доводя до головокружения каждый день. Папа-ботаник с кафедры высших растений говорил, что это из-за того, что год выдается очень благоприятным для кустарника. Ацуши наивно верил, контролируя свою голову раз за разом. Когда начались первые контрольные в классе, Ацуши повело. На первой он задыхался от сладкого запаха, что пробирался до самых легких и навсегда оставался в горле. Ладно, он же привык, поэтому можно и потерпеть. Тогда, выбежав из школы первее всех, он поспешил домой, но по привычке остановился возле яркого кустарника. Запах перестал быть таким резким, что удивительно. А вот на следующий день случилась настоящая беда. Ацуши совсем ничего не соображал, видя перед глазами лишь силуэты, но слыша чью-то речь и неизменный запах цветов. Тихий и спокойный староста согласился проводить виновника сорванного урока до медкабинета, делать же нечего. Ацуши пришлось буквально нести на руках. Тогда одноклассник старательно прятал нос в свое плечо, но этого омега не видел, прижимаясь к своему «спасителю» сильнее, доверительно закрыв глаза и отпуская сознание. В кабинете медсестра проинформировала старосту, что у мальчишки течка, и она пока не знает, что ему давать из подавителей. В себя, Ацуши, конечно же, не приходил. Как бы его не трясли, он оставался таким же вялым и тяжело дышащим даже сквозь сон. Сообразив, что к чему, одноклассник выудил из кармана омеги телефон, и позвонил контакту «Папа», записывая оба номера к себе в книжку.

***

— Долго будешь верить в иллюзии, Накаджима? — после инцидента староста нарочно сблизился с Ацуши, связываясь с отцом мальчика по поводу состояния омеги. Сейчас время поздних закатов, поэтому даже в позднее время можно еще походить по теплым улицам, разглядывая округу. — Я не понимаю о чем ты, Акутагава, — Ацуши не понимал зачем одноклассник дружит с ним. Было стыдно за то, что случилось, но время не воротишь. — Прекрасно же понимаешь, — подходя к родному подъезду, Ацуши в нос вновь ударяет запах сирени. Почему-то рядом с Рюноске он слышал его всегда. С момента первой течки у Ацуши прошло некоторое время, и парень не знал, когда будет следующая. Вот и сегодня, когда папа улетел в другую страну за новыми гербариями, можно провести время с новым другом, что так вовремя поспешил на помощь. — Точно нет. Проходи, — Рюноске уже не раз был здесь. В компании Ацуши и иногда его отца было спокойно и по-своему уютно. Ацуши зашел следом, чуть хмурясь от легкости в ногах и непослушности собственных рук. — Ты в порядке? — Рюноске заметил, как Ацуши тяжело дышит и странно прикрывает глаза. — Да, — на правду не похоже. Ацуши в голову вновь ударяет запах сирени, как было недавно, и он, не ведая что творит, тает в объятиях Рюноске, вытянувшего руки. Акутагава жмурится из-за сладкого аромата, исходящего от Ацуши. Он слышал его часто, где-то как раз в середине мая. Накаджиме явно плохо, и Рюноске берет его под колени, прижимая ближе к себе. Омега шепчет что-то про жару и близость, поэтому Акутагава не отстраняется, позволяя себе снять с того верхнюю одежду. Голова уже не болит, но ведет знатно, и Рюноске продолжает водить руками по спине и коленям, которые Ацуши так старательно подгибает и сводит вместе. Акутагава осознает внезапно, что это течка. Резко отстраняясь от Накаджимы, он спешит отойти как можно дальше, спрашивая про подавители уже из прихожей. Ацуши распахивает глаза, ощущая себя ужасно без теплого Рюноске рядом, его рук на теле и горячего дыхания рядом с ухом. В животе приятно тянет, и Ацуши зовет Рюноске обратно, добавляя больше просьб и «волшебных» слов. С опасениями Рюноске возвращается, долго смотря в глаза Ацуши. Видя в них лишь свое отражение и взаимные желания, он припадает к мягким губам напротив, подхватывая тело под тонкую талию. Парень дрожит, немного постанывая от нетерпения, и Акутагава перебирает светлые волосы со всей нежностью, слегка оттягивая, чтобы язык удобнее мог провести вдоль раскрытых губ и мокрого языка, пока Ацуши начинает ощущать все прелести течки на себе. Белье начинает неприятно жать и прилипать, поэтому он просит Рюноске о продолжении. В голове наконец проясняется картина, хоть и сквозь поволоку на глазах, о том, что Рюноске и Ацуши — истинные. Блеск. Взгляд немного притуплен, и в штанах у Рюноске задыхается совесть, ведь Ацуши никогда не выражал к нему слов любви или симпатии. Самое время исправить. — Ацуши. Я еще тогда понял, что мы истинные. Я никогда еще не любил запах сирени так сильно, но с тобой хочу его ощущать сильнее, — на одном дыхании говорит Акутагава, оглаживая тонкую бледную шею длинными пальцами. — Ты мне нравишься, Рюноске, я хочу тебя, пожалуйста… — ладонь ложится на бугорок, и Акутагава сдавленно шипит от желаний и ощущений. — Заставь сходить с ума чуть больше, чем сейчас. В глаза у Рюноске виден только зрачок, и он быстро расстегивает белую рубашку, покрывая мелкими поцелуями шею омеги. Там запах сильнее, поэтому он ставит укус, сразу же осторожно зализывая, ведя к ушку. Слушать вдохи и слабые стоны невыносимо, хочется больше. В комнате слишком жарко, и Рюноске чувствует на своей одежде чужие пальцы, проворно расстегивающие ее, спускающиеся ниже. Стоит закусить губу, как он слышит очередную просьбу с нотками мелодичных стонов. В животе все свело, и альфа принимается за растяжку парня, ведь доставить боль ни в коем случае нельзя. Природной смазки достаточно, и пальцы скользят свободно, чуть хлюпая, пока оба задыхаются от запаха. — Ну как, Ацуши… Все еще держишь все в своих руках? — пальцы подгибаются, играя изнутри и задевая простату, заставляя все тело трястись, пока владелец покрывает грудь омеги поцелуями. С трудом восстанавливая дыхание, тот отвечает: — У меня папа профессор, я не теряю контроль, — срываясь на стон выдыхает он вновь, шепча имя Акутагавы и поражаясь размерам у этого альфы. — Он не войдет… — Я буду осторожным, а ты постарайся расслабиться, — новый поцелуй впитывает сладкий стон, и Рюноске входит медленно, до самого конца. Член с хлюпом выходит обратно, оставляя неприятную пустоту, и Ацуши подается бедрами назад. Новый толчок приходится на простату, и омега скулит от недостатка этого приятного ощущения. — Можешь ускориться… — буквально служит маслом для огня, и Рюноске начинает размеренные толчки, пока Ацуши сжимает в руках простынь. Дышать невозможно, слишком жарко и сладко, но какой же кайф ловится от этого, пока вслушиваешься в скулеж и ощущаешь то, как внутри сжимают горячие стенки, заставляя нервные импульсы пройтись по всему телу. В голове ни одной мысли, когда прикосновения вновь обжигают, заставляя содрогнуться всем телом, получая разрядку и лучшее ощущение в жизни обоих. Рюноске бесконечно благодарен судьбе за то, что так быстро свела истинных, как и Ацуши. — Я бы не пожалел свечей на такую картину, — Рюноске оглядывает уже умиротворенного Ацуши, у которого грудь вздымается чуть чаще обычного. — Истинный мой, с отцом ты уже знаком… — о, Рюноске бы и последнюю монету отдал за этот прекрасный звонкий смех Ацуши. И отныне, Ацуши тоже разрушит все стены иллюзий ради того, кто прямо сейчас прижимает его к себе.