Всё в порядке

Всё это было так чертовски неправильно . Глупо. Да, Пьетро делал миллионы ошибок, принимал тысячи неверных решений, но это — наверное, самое ужасное. Он понимал это, когда якобы падал присмерти перед Клинтом. А потом продолжил думать, что всё нормально. Делал вид. Начал сожалеть он только спустя… год? Потому что начал понимать, что ничего не помогает. Он начал новую жизнь, уехал в другую страну, паспорт подделал. А всё это ради чего? Просто чтобы убить или хотя бы подавить эту идиотскую влюблённость. Да, это всё, это единственная причина! Стоило сказать хотя бы Ванде, что он жив, что с ним всё в порядке. Стоило. Только вот понимать это Пьетро стал слишком поздно. Но ему хотелось вернуться. Вернуться к сестре, снова обнять её, вернуться домой. А не ходить по совершенно незнакомому городу, под совершенно другим небом и быть совершенно одному. А там всё было уже таким привычным, хоть и немного болезненным от воспоминаний обо всём, что произошло. Там? Где? В Заковии, в Нью-Йорке или где-нибудь рядом с ним? Наверное где-то, но точно не здесь, в абсолютно чужой стране, с каким-то поддельным именем. А порой ночами накатывало бесконечное чувство вины. И Пьетро очень сильно хотел забрать все вещи и уехать домой. Но что бы он сказал? Просто завалился вдруг после двух лет, как «умер», со словами: «Хэй, привет! Как видите, я живой. Извините, что несколько лет притворялся мёртвым, ничего не сказав. Но всё потому, что я старался избавиться от влюблённости в мужчину, который старше меня, наверное, лет на пятнадцать. Извините, виноват, но я так больше не буду»? Пьетро было безумно жаль. И ладно, если бы все эти годы принесли хоть какой-нибудь результат. Но он всё так же практически каждую ночь старается не разрыдаться, лёжа на полу, потому что чувства больно били в грудь изнутри, оставались мокрыми пятнами на полу или разводами на холсте. А всё потому, что где-то в тысячах километров были голубые — кажется, голубые — глаза лучника. Он безумно сожалел. Но тогда Пьетро было страшно, он просто испугался. Хотелось исчезнуть, чтобы про него все забыли, и он про всех забыл, начать совершенно новую жизнь, оборвав все связи. И он исчез. Делал вид, что стало легче, старался обмануть себя. Только вот легче не стало. Стало только хуже. Потому что ночами было невыносимо. Потому что ему снились картинки, моменты, события, улыбки, объятия. Поцелуи. Всё то, что никогда не было и никогда не будет. Клинта никогда не будет рядом. Потому что Пьетро — маленький мальчишка с совершенно глупейшими чувствами. Мальчишка, в паспорте которого красовался возраст в тридцать два года, а он застрял в каком-то подростковом возрасте и, кажется, не собирался или просто не знал, как от туда вылезать. Пьетро очень любил рисовать. Его проблема сейчас была в том, что он слишком хорошо помнил Клинта. Потому что, чёрт, что бы он не начинал рисовать, выходил как всегда он. Не помогало. Забыть его ничего не помогало. Сколько там лет уже прошло? Восемь? Подумать только…

***

На улице холодно. Внизу, под окном, очень редко проходят люди по мокрой от недавнего дождя дороге. Пьетро выдыхает сигаретный дым в чёрно-серое небо. Вдали оно было совершенно чёрное, а ближе к дому тучи, медленно плывущие по небу, становились светлее. А звёзд не было. Снова быть в Америке странно. И, может, страшно. Но всё-таки Максимофф уже месяцев семь, как здесь. В комнате шумит телевизор, из телефона Оливер Сайкс поёт что-то про ангелов и что он знает, куда уйдёт его друг. Но Пьетро не слушает ни то, ни другое. Просто смотрит в небо, пока по коже от холода пробегают мурашки. От раздумий его вырывает женщина в телевизоре. Вернее её слова. Имя. Ванда Максимофф. Пьетро нечаянно роняет сигарету с балкона и, перепрыгнув порог балкона, подбегает к телевизору. «…она подчинила себе целый город со всеми жителями…» И, наверное, это было последней каплей. Какой же он долбоёб. В рюкзаке скорее валяются, чем лежат смятая футболка, зарядка, кошелёк, да альбом с карандашами и ластиком. И куда он поедет? Сразу в Уэст-Вью? Нет, точно нет. Ко Мстителям тоже ехать не вариант. — Чёрт… Нет, он не будет ему писать. Поезд через сорок три минуты. В принципе успеть можно, особенно если вспомнить про суперскорость. Ветер сильный. Он бьёт в лицо, срывает с головы капюшон кофты. В наушниках больно бьёт по ушам очередная песня Грин Дей, а в голове то ли совершенно пусто, то ли мыслей слишком много. Ничего не становится лучше, когда Пьетро подбегает к вокзалу. Комок мыслей, переживаний, сожалений, он висит в голове и совершенно не собирается распутываться. Как же он подвёл всех… А пальцы, совсем холодные набирали крепко засевший в голове номер. Он знал его наизусть: столько раз набирал, хотел позвонить, но каждый раз палец замирал в паре сантиметров от кнопки «начать вызов», и Пьетро оставалось только зло поджимать губы, смотря в экран. И сейчас он не мог. Пальцы тряслись. Вряд ли конечно, но может быть от холода. Да кого Максимофф пытается обмануть? Ему страшно. Страшно услышать его голос, сказать, что он здесь, что он жив и всё с ним в порядке. Но, чёрт! Если не сейчас, то уже никогда. Звонит. Лишь бы не сменил номер. Пьетро дрожит. И страшно, и хочется расплакаться, извиниться, а в животе бесконечный комок сожалений. Где-то в глубине души он всё же надеется, что Клинт не возьмёт трубку или окажется, что он сменил номер. Ветер будто бы на секунду перестаёт бить в лицо. Воздух слишком тяжёлый. А всё от простого «алло» из телефона. Только Максимофф не может сказать и слова. Он немного испуганно смотрит в одну точку впереди себя и не может поверить. Восемь лет. Ему тридцать два, паспорт говорит, что его зовут Ральф, а на самом деле он обычный трус, который столько лет бежал от себя и испортил всё, что только можно, ничего не делая. Так глупо. Невозможно. Бартон раздражённо повторяет «алло?», а Пьетро улыбается. Почему — не знает сам. — Привет, — тихо говорит Максимофф на выдохе. Посторонние шумы прекращают существовать. Потому что Клинт действительно там. Потому что Пьетро слышит его голос, а у него дрожат губы, и к глазам подступают слёзы. Потому что он даже не заметил, что начался дождь, а грудь сжимают совсем непонятные чувства. И на улице практически двенадцать ночи, поезд в Нью-Йорк придёт чуть больше, чем через десять минут, а он просто надеется, что Клинт там. А Клинт молчит. — Это я, старик. Я здесь, — продолжает Пьетро, слушая тишину. А потом почему-то добавляет: — Прости меня. Пьетро так ужасно. Бартон просто молчит. Но хотя бы не отключился. — Где ты? — наконец спрашивает он. Не важно где. Потому что он там, где не надо. Где не надо было быть все восемь лет. — Пока далеко. Ты же в Нью-Йорке? — Блять, — говорит Клинт сквозь зубы, и Пьетро готов разрыдаться. Он бесконечно виноват. — Тебя не было восемь лет. Пьетро молчит. Потому что да, да, его не было. — Иди ты. — Клинт ненавидит его всей душой. Сейчас он просто объявился после всего произошедшего? Хотелось бы сказать, что Пьетро последний долбоёб, но всё же не будет. Потом. — Просто скажи, что ты в Нью-Йорке, — Максимофф не может говорить громче, чем шёпотом, потому что комок в горле очень мешает. — Уезжаю от сюда через три дня. — Слава богу. — Зачем ты мне позвонил вообще? — Потому что я не знаю, куда мне идти.

***

Четырнадцать часов. Четырнадцать часов, и за окном поезда появляется знакомый город. Четырнадцать часов, и Пьетро смог вдохнуть нормально. А сейчас он в такси и не верит. Сердце колотится просто бешено. За окном мелькают дома, машины, люди. На улице всё ещё пасмурно и прохладно. Что он должен сказать? Или может просто плюнуть на это всё? Боже, как же он на самом деле скучал. Но всё, что Пьетро может, это быстро отдать водителю деньги и бежать в гостиницу. Сорок третий номер, пятый этаж, четвёртая дверь справа. Он не может быть здесь. А Клинт не может быть там. Как так получилось? Стук сердца отдавался в горло, а от туда бил по вискам. Подумать только… Они не видели друг друга восемь лет, а сейчас стоят по разные стороны двери. Оба ждут чего-то и даже сами не понимают чего. Пьетро смотрит в пол, он уже давно поднял руку, чтобы постучать, но только почему-то она совершенно не двигалась. Ногти больно впиваются в ладонь. Максимофф моргает, поднимает голову и всё таки стучит. Клинт явно не спешить открывать дверь, и Пьетро понимает почему. Но дверь всё же открывается. Дыхание захватывает. Это Клинт. В паре шагах с, казалось бы, равнодушным взглядом. Он. Бартон до последнего не хотел верить, что там действительно Пьетро. Он ненавидит его всем сердцем. Плевать он хотел, какие у него были причины, чтобы так исчезнуть. Возможно лучше бы он оставался мёртвым. Но, может, совсем немного, но он был рад, что всё таки Пьетро жив. А тот просто не мог поверить. Клинт стал другим. Совершенно другим. Максимофф не может и представить, что произошло, что он чувствовал за всё это время… Но он влюблялся в него всё сильнее с каждой секундой. Да, Клинт изменился, стал другим, но Пьетро просто любил его. Просто за то, что он — это он. Максимофф почему-то улыбается пару секунд, смотря Клинту в лицо, а потом делает шаг. И ещё один, и ещё. Обнимает. И ему всё равно, что сделает Бартон. — Прости меня. Прости. За что он больше извиняется — не понятно даже самому. Просто надеется, что простит. Простит за эти глупые чувства или за то, что ушёл, оставил его и сестру из-за своего эгоизма. — Клинт, извини меня. Пьетро боится, что Бартон оттолкнёт. Хотя, конечно, не будет его ни в чём винить. Он бы сам себя оттолкнул. Они знакомы то были пару дней, причём общение их было не из лучших, так почему Клинт должен сейчас с ним возиться? Но он не отталкивает. Проводит рукой по волосам и делает пару шагов в номер, не отпуская Пьетро, закрывает дверь. — Я попробую. Главное перед сестрой извинись только, — Клинт ещё раз проводит по волосам Пьетро, а тот отходит и, усмехаясь, говорит «естественно». — Я так понимаю, ты из-за неё и приехал? — Ага. Конечно из-за неё. Но не только. Наверное нужно было перестать бегать от себя и просто признать, что этот лучник слишком въелся ему в сердце. Пьетро уже испортил всё, что только можно было. Наверное надо делать что-то полезное. Попробовать вытащить сестру из этого дерьма. И больше он не уедет. Если только не испортит всё ещё больше. А Клинт наверное не ненавидит его всё же. Просто хочется врезать ему и сказать, что он урод. И, честно, он скажет обо всём, но позже. Пока просто послушает какую-то глупую шутку Пьетро и что-то про Ванду. Максимофф замолкает по среди монолога и просто смотрит на Бартона. Пьетро наконец-то дома.