Хорт

Не приходит Игорь незваным в покои княжеские. Да порой будто сила неведомая его тянет к дверям затворенным, и противиться не под силу. И там, под дверьми резными стоя, и не подслушаешь - само такое услышаться может, что и мыслей в голове не собрать. Вот и ныне ввечеру - и зван Игорь был к князю Сергию, а всё ж явился с чего-то ранее срока назначенного. Пять ли минут не дождал, иль боле - а только замер у двери, покамест затворенной, да услышал вздох тихий, заботы затаенной полный. - Вот оно как... И с чего ж это, скажи ты мне, Алконосту удел такой даден? - вопросил Сергий неведомо кого. - И что ж это пращуру моему с Алконостом было не встретиться? - Что ж поделать, княже, - голос прозвучал в ответ, от которого сердце у Игоря ёкнуло. Звонкий голос, девичий, - Каждому свой удел, и тебе Сирином быть, видно, на роду написано. Не тревожься ты понапрасну, время придет - сам поймешь, что делать. Кровь Сирина ошибиться не даст. - Да как же не тревожиться мне, Мара? Погляди ты на меня, мыслимо ли дело... - Гляжу, гляжу. И Сирина вижу, что сил, от прародительницы полученных, ни капли не утратил. А что силы те не сполна еще тебе ведомы - разве ж то вина твоя? Изведаешь всё, дай срок. А покуда об ином думай, - будто рассмеялась девица незримая лукаво. - Вся ночка впереди. О прочем не тревожься, провожу я тебя, с пути не собьешься. - Проводи, помощница, век благодарен буду. В ответ - тишина, только птица будто крылами прошумела, да прочь унеслась. И задуматься Игорь не успел, что ж ему такое услышалось, как распахнулись двери резные. - Заждался, Игорь? Входи. Ступил Игорь на порог, сам на князя Сергия глядит жадно. Приветливо тот глядит, улыбается ласково, да в очах лазоревых, будто в омутах, тревога потаенная сопряталась. Что ж такое с князем светлым сделалось, кто растревожил? - Игорь... - руки у Сергия ровно крылья раскинулись, обняли, привлекли на грудь жаркую, к сердцу самому, пряди огнешелковые ланиты лаской дарят, уста сахарные к устам льнут нетерпеливо. - Ох, Игорь, и я заждался ныне, истомился - сил нет. Обними, желанный ты мой... Обнял Игорь стан княжий, от сладости медовой на устах алых голова кругом пошла. Да только нейдут с того из головы речи услышанные, неясные. - Княже... - выдохнул, да осекся, глянув в очи, негой туманные. - Сережа, ладо мой, повремени... Спросить хочу. - Ай, любознатец! - смеется Сергий, руками плечи нежит. - Всё-то знать тебе... - Всё мне где ж узнать. А скажи ты мне, что за диво такое - Алконост? Вздрогнул Сергий, смех поутих, точно огонь яркий водой залили. - Алконост, говоришь? - Иль расслышал я неверно? - Верно, - вздохнул Сергий, да гнева во вздохе том не почуялось. - Много ты слышишь, Игорь... - Как хорту твоему и положено. - И то верно. Скажу, да допрежь того подсоби-ка мне. Потянул Сергий хорта верного к постелюшке мягкой, ведает, что и приказа не надобно - не впервой Игорю одежды княжеские совлекать с тела белого, на перины лебяжьи укладывать бережно. И слушает Игорь, как звучит речь тихая под шорох шелков да бархатов. - Алконост - то птица дивная, Игорь. Красою и с Сирином потягается, да только и краса ее и сила - светлые, солнцем ясным напоены. Поет она сладко, песнями своими людям счастье сулит, да тучи грозные от солнца самого отгоняет. Да еще... - помолчал Сергий, главу на подушки пуховые откинул, Игоря за собой увлекая. - Сам, поди, ведаешь, каждой птице время настает гнездо вить, птенцов выводить. Так Алконост вовсе без гнезда обходится. Подивился Игорь: - Как - без гнезда? - А так. На море яйца несет, в глубину морскую погружает, на волнах будто на гнезде сидит. Да только волны те сами собой стихают. Седмицу целую ветры моря не тревожат, тихо оно, безмятежно, покуда птенцов Алконост не выведет. - Вон оно как, - шепчет Игорь, шею белую, плечи любого своего поцелуями нежит, будто алый маков цвет сеет на снег белый. - И впрямь птица дивная, да только с чего ж ты удел ее лучше своего почитаешь? Сказал - и почуял, как сердце ретивое в груди у Сергия замерло - и зашлось неистово. - Ох, много ты слышишь, Игорь! - выдохнул Сергий сызнова. Спохватился Игорь: - Княже мой, что ж это я... Прости хорта неразумного, не гневайся, сам ведаю, не моё то дело, да только кручина твоя покоя мне не дает. С того и спросил, не с любопытства праздного! Прости, прости... - Не твоё? - усмехнулся вдруг Сергий, руками главу повинную приласкал. - Ну, как знать, как знать. Может статься, и твоё, да такое, что боле его и доверить некому... И спрашивать Игорь не стал, глянул только лишь. Поцеловал его Сергий в уста самые, будто поспешал с чего-то, да примолвил тихонько: - Сирина-птицу не раз уж видывал, а, Игорь? - Правда твоя. - Ну так и вспомни - каждой птице время настает гнездо вить, птенцов выводить. - молвил Сергий, да так зарей утренней и зарделся. Игорю в голову ровно кто туману напустил: - Птенцов? Да помилуй, как же это, ты ведь... - Птица, да не дева? - усмехнулся Сергий. - Да что ж с того? Что Алконост, что Сирин - не петухи они, и не куры. У них порода своя, закон иной. И такой это закон, что никуда от него не деться. - Ох, княже... - сызнова голова кругом, да не от уст желанных, а от слов услышанных. - И что ж теперь - лететь тебе к морю синему? - К морю? - вздохнул Сергий. - Нет, Игорь. С того и говорю я, что Алконосту легче. Сирину гнездо свивать на дубу могучем, том, что на самом острове Буяне растет. А я о том дубе в сказках лишь и слыхивал. Да и что будет, коль отыщу его, долго ль на том Буяне пробыть придется - не ведаю. - Это что ж, оставишь ты нас, княже?! - обмер Игорь, сердце ретивое в груди сжалось. - Знать, придется мне. И народ, и град мой любимый, и Олега, брата милого оставить. Так уж должно Сирину - всех позабыть, окромя пары своей. - Пары, стало быть... - будто и голоса у Игоря в горле не стало. - А как иначе? Да только вот, Игорь, - улыбнулся вдруг Сергий сквозь слезы будто, - кому и сказать-то, что выбрал ныне Сирин не птицу райскую, не павушку, не лебедь белую, а хорта верного да желанного? Вздрогнул Игорь, слуху не веря. Да только очи лазоревые, любовью бездонные, уста, нежностью дрожащие - им не поверить можно ли? - Ужели меня ты выбрал, Сережа? - не хорт князю молвит, а молодец отраде своей единой, что само сердце навек выбрало. - И спрашивать я не стану, как то, о чём говоришь, сделается, то дело и впрямь не моего ума, да только... Вправду ли так? Вправду ли меня своим наречь хочешь? - Мой ты давно уж, Игорь, и я твоим давно сделался, - Сергий в ответ. - Что собою самим, что Сирином - одного тебя люблю. Слово только молви - на крылах своих до края света тебя донесу, до Буяна самого. А там... Не боязно мне, правду сказать, и стыдиться ничего не стану, коли вместе мы будем. А ты? Тут уж не мой приказ, одно лишь слово твоё - пойдешь ли со мною? - Слова моего и не надобно, - молвил Игорь тихонько. - Позови только, взором единым помани, и я за тобою вслед, на крылах ли, пешим ли - и до Буяна, и до края света самого, Сережа, ладо мой... И хотел бы Игорь боле молвить, да запеклись слова на устах поцелуем мёда самого слаще, разлетелись брызгами огневыми от касанья рук ласковых, истаяли в сердцах взыгравших, в пламени яром, что тела охватил, друг к другу прильнувшие. - Ни с кем, кроме тебя, Сирину в поднебесье не летать, - то ли шепот слышен, то ли сами думы потаенные в очах Сергия проступают - златом в лазури безоблачной. - Ни с кем, кроме тебя, гнезда не свивать. Ни с кем другим детей от бурь крылом не заслонять... Слышит Игорь - глядит согласно, наместо слов - дыханье само Сергию отдает в лобзаньях жадных. Не миновать Игорю бури нынче, да буря та и ему, и князь желанна будет. А иная буря - она далеко. Воронице белой перья тревожит, летящей над морем взволнованным, волны белой пеной венчает, бьющие брег людям неведомый, шумит в кроне дуба могучего, заповедного. Шумит дуб, да не гнется, не качается. Стоит нерушимо, птицу-Сирина ожидая, а кому вслед идти, кто ж догадается? Паве величавой, белой лебеди, а может статься, и хорту верному.