Freaks

Жан смотрел в сияющие карие глаза Марко и улыбался. Марко смотрел на улыбку Жана и не мог вымолвить ни слова. Они лежали в густой траве, сцепив пальцы; оба — с цветочными венками на головах, сплетёнными друг для друга. Марко тихо напевал себе под нос. Жан слушал и хотел утонуть в его мягком голосе. Остаться в этом мирке, укутаться в одеяло нежности возлюбленного и никогда не вспоминать о том, что снаружи. — Когда нам пришлось прощаться, ты сказал, что никогда не полюбишь снова, — мурлыкал Марко, и его веснушки переливались золотом в лучах полуденного солнца. — Ты сказал, чтобы я купил пони, но всё, чего я хочу, это ты.* Он повернулся на живот и посмотрел на Жана, который не моргал, наверное, уже несколько минут. — Ты знаешь, что я тебя очень сильно люблю? — спросил Марко, лукаво сверкнув глазами. — Правда? — делано удивился Кирштайн. — Кривда, — молодой человек показал язык и рассмеялся. Жан почувствовал, что его лёгкие отказываются выполнять свою работу, и ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы вновь начать дышать. — Ах вот, значит, как, — юноша надул щёки и отвернулся. Хитро улыбнулся, когда его талию обхватили сильные руки, а на плече удобно устроился чужой подбородок. — Да, вот так, — губы мазнули небрежным поцелуем в висок. — Я-то думал, между нами что-то есть... — Одежда, — шепнул Марко, подцепив большим пальцем край рубахи Жана, и удовлетворённо заурчал, наблюдая за стремительно краснеющими щеками возлюбленного. — Может, она не так уж необходима? — Я не буду спать с каждым встречным, — Кирштайн гордо вскинул голову, не выпуская, однако, ладоней Марко из своих. — Я — не каждый, — юноша прижался губами к податливо обнажившийся шее. — Я люблю тебя. Жан повернулся к Марко лицом и прижался к его груди. — А я тебя — ещё сильнее. Громкий всхлип заставил Жана подскочить на кровати. Проведя ладонью по щеке, молодой человек понял, что плачет он сам. Слёзы непроизвольно лились градом, а тело, которое секунду назад утопало в руках Марко и таяло от его поцелуев, дрожало и содрогалось от рыданий. Кирштайн упал на подушку и свернулся калачиком, зажав рот рукой. Он словно физически ощущал холод, исходящий от постели, на которой, казалось бы, так недавно сопел Марко, смешно и умилительно морща нос во сне. Нос, который Жан каждое утро целовал, будя возлюбленного. Бертольдт проснулся от тихого скулежа, исходящего откуда-то справа. Молодой человек протёр глаза и огляделся в поисках источника звука. На кровати Жана он заметил какое-то движение: юноша так крупно дрожал, что Хувер увидел это даже со своего места. Он тихо встал и, неслышно ступая, приблизился к постели товарища. Тронул его за плечо, заставив дёрнуться и испуганно повернуть голову. — Жан, — прошептал Бертольдт. Кирштайн несколько секунд сверлил его нечитаемым взглядом, а потом подвинулся, освобождая другу место. Хувер послушно лёг. — Ты плачешь, — не спросил, а констатировал факт Берт, проведя большим пальцем по мокрой скуле Жана. — Марко, — выдохнул юноша и более не смог вымолвить ни слова. Бертольдт молча обнял его, прижав к широкой груди, и принялся поглаживать трясущегося Жана по растрёпанным волосам. Тот вцепился пальцами в рубаху Хувера и тихо заскулил, изо всех сил пытаясь подавить очередной приступ истерики: не хотелось будить остальных. Бертольдт прижался губами к макушке Жана и через какое-то время почувствовал, что хватка чужих пальцев стала слабее, а после на талию Хувера переместились тёплые ладони. — Полегчало? — ласково спросил молодой человек, целуя Жана в висок. — Да не то чтобы, — глухо раздалось где-то на уровне груди Бертольдта. — Поплачь ещё, — предложил Хувер. — Рано или поздно отпустит. Ночь длинная. — А ты? — Жан поднял на него заплаканное лицо, и этот жест заставил сердце Бертольдта сжаться: обычно Кирштайн охотно показывает лишь насмешливость, а слёзы считает постыдной слабостью, но ему, Берту, он открылся без колебаний. — А я буду рядом, — юноша пожал плечами. Жан потянулся к нему и нежно поцеловал. — Я не хочу спать, — обречённо прошептал Кирштайн, утыкаясь носом в шею Бертольдта. — Мне страшно. Он постоянно снится, у меня сердце разрывается, когда я просыпаюсь и осознаю случившееся. Хотя прошло уже довольно... — Нет, — оборвал его Берт, — не довольно. Такое не забывается по щелчку пальцев, понимаешь? — Понимаю, но ведь... я солдат... — И? — Хувер вопросительно выгнул бровь. — Это не делает нас людьми? —Да нет же, — Жан помолчал, подбирая слова. — Смерть ходит за нами по пятам, и если мы будем оплакивать так каждую потерю, то свихнёмся. Бертольдт вздохнул. — Дорогой, — он услышал довольное сопение Жана: тот таял, когда его так называли, — а ты не думал о том, что, если не будешь давать волю чувствам, свихнёшься быстрее? Ты потерял близкого человека... — Любовь всей моей жизни, — буркнул Жан. Хувер тихо рассмеялся, когда юноша осыпал мелкими поцелуями его шею, как будто извиняясь за случайно слетевшую с уст колкость. — Тем более. Нужно ли объяснять, что выть и лезть на стенку от тоски после такого более чем нормально? Ненормально стараться засунуть своё горе на задворки сознания и пытаться игнорировать его. Конечно, Марко тебе снится, раз ты так яростно пытаешься его забыть. Жан сильнее вжался в тело Бертольдта, которое нависшей скалой скрывало его от остального мира. Внезапно буря в его душе улеглась и воцарился полный штиль. Ему стало так спокойно, так тепло и хорошо... Хувер словно вскрыл его грудную клетку и вынул оттуда всю накопившуюся боль. Жан понимал, что картинка с трупом Марко ещё долго будет маячить перед его глазами, но Берт помог осознать, что он в силах жить с этим. Способен принять смерть возлюбленного и смириться с ней, благоговейно вспоминая каждую чёрточку его лица и каждую секунду, проведённую вместе. Кирштайн знал, что никого и никогда не полюбит так, как Марко, но Бертольдт — милый, нежный Бертольдт! — вызывал у него не менее сильные чувства своей заботой и лаской. Тем, в чём так нуждался Жан. Тем, что он сам готов был отдавать в безграничных количествах. Кирштайн вновь и вновь целовал приоткрытые губы Бертольдта, его шею, кусочек крепкой груди, видневшийся в вырезе рубахи, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая горячая волна блаженства, которую он успел позабыть с того рокового дня. Хувер распахнул свои объятия; он млел от каждого движения Жана, позволяя ему делать с собой что угодно, чем тот бессовестно пользовался. Жан так изголодался по близости с любимым человеком, что у него просто сорвало тормоза, и Бертольдт не знал, сколько раз он прикусывал губу в попытках заглушить томные вздохи, рвущиеся из груди. Наконец уставшего от эмоциональных всплесков Жана начало клонить в сон. Берт нежно поцеловал его в лоб и устроил подбородок на макушке юноши, прижав его самого к себе. Засыпая в сильных тёплых объятиях, Кирштайн невнятно пробормотал: — Спасибо...