Сказанья Великой Шаманшы, версия хакью

— Ведьмы живут до тысячи лет, — мягким голосом рассказывает Саеко, поглаживая маленького Шоё по голове. Пальцы путаются в выжженных до рыжего золота волосах, но это даже приятно. — Они рождаются, как люди, младенцами, но растут совсем по-другому. Когда обычный ребёнок вырастает в уже взрослого человека, ведьма едва ли выглядит как пятилетний малыш. Поэтому и летоисчисление у нас иное. Лишь через сотни лет мы достигаем того, что у людей называется совершеннолетием. После достижения этого возраста, ведьмы больше не растут и не стареют, не меняются. Поэтому для нас достаточно важно то, как мы будем выглядеть к этому времени, ведь в этом облике нам предстоит прожить ещё сотни лет… Шоё задумчиво дует губы и смотрит на руки Киёко. Темноволосая методичными движениями помешивает смесь трав в небольшом котелке. Жидкость немного булькает, нагреваемая горящим под ней огнём, и душит каким-то приторно-сладким запахом. Мальчик поднимает задумчивый взгляд выше, на лицо девушки. Она красивая: с острыми чертами лица, бледной кожей, приятной чёрной родинкой у самой кромки чувственно-розовых припухлых губ и отражением пламени в небесно-голубых глазах. Такая она есть, сколько Хината помнит её, и такой она останется до самого конца. Эта мысль не даёт Шоё покоя потом ещё долго. Деревня ведьм давно остаётся позади, как и сотни, тысячи городов и деревень, исхоженных в поисках дома, которого, кажется, просто нигде для него нет. Он тоже не меняется. Не растёт и не стареет. С годами у него не появляется морщин, не отрастают волосы ни на голове, ни на теле, ни на лице. Он не прибавляет и не убавляет ни в росте, ни в весе, ни в мышечной массе, и не важно, сколько он ест или не ест, тренируется или не тренируется. Его собственному телу всё равно на то, что с ним делают. И единственное, что в нём ещё способно меняться, так это шрамы. Их становится сначала больше, потом меньше — за столько лет даже самые большие шрамы если не исчезают полностью, то сильно бледнеют, сливаясь с кожей. Поэтому, приходится набивать себе новые синяки и раны. Чтобы добиться изменений, без которых просто с т р а ш н о. Страшно, когда ты не меняешься. Страшно, когда на тебе не отражаются прожитые годы. Страшно, когда кажется, что ты вообще не живёшь, а только существуешь… Если существуешь вообще. — Сколько ещё ты будешь вредить себе? Вопрос, каждый раз повторяемый Киндаичи, уже не звучит так раздражённо-испуганно, как раньше. Скорее, просто устало. И немного разочарованно. — До тех пор, пока не смогу найти другой способ казаться самому себе не безжизненной куклой. У них что-то вроде ритуала на каждый раз, когда Шоё возвращается с разбитыми в кровь коленями и костяшками пальцев, выходит из кухни с ожогами или из ванной — с царапинами на плечах и животе. Ютаро всегда вздыхает, немного напряжённо, но всё-таки с облегчением. Не убился. Потом идёт за аптечкой, потому что лечиться магией ведьма отказывается — тогда шрамов не остаётся, как бы он ни пытался это изменить. Этот вопрос звучит на моменте, когда Киндаичи почти обработал все раны, после долгих минут напряжённого молчания. Этот ответ он получает, когда с тихим хлопком закрывает аптечку. После они долго не разговаривают, сидя к друг другу спиной слушая деревенскую тишину или городскую ночную жизнь — как повезёт. Это происходит из раза в раз, снова и снова, выводя Ютаро из равновесия и спокойствия. И пусть со временем, которого благодаря проклятью Хинаты у него много, он более-менее смиряется с этой неизбежностью, понять её и принять окончательно не может. Жаль, что его слова — лишь песок, который словно пытается пробиться сквозь стеклянный барьер страхов Шоё. Вот только песок на стекле даже царапин не оставляет. — Разве ты проклял меня не ради того, чтобы я познал человечность? — напоминает однажды Киндаичи, следя за летающими по воздуху всполохами волшебства, золотой пылью льющегося с искромсанных рук его ведьмы. Тот улыбается своей привычной широкой улыбкой и весело уточняет: — А что, ты уже познал её? Сколько тебе на это потребовалось времени, м? Ютаро долго смотрит ему в лицо, задумчиво щурясь. — Четыреста с лишним лет. Хината смеётся так искренне, что глаза слепит и в ушах звенит. — Ну и что же такое человечность, по-твоему? — успокоившись, с искренним любопытством интересуется. Киндаичи сбрасывает наигранно-обиженный вид, вновь задумчиво наблюдая. Под его взглядом становится неуютно, но Шоё не зря прожил больше семиста лет на этой земле. Человек тянет с ответом, и рыжий перестаёт играться с собственной магией и начинает прожигать взглядом в ответ. — Человечность — это когда тебя очень раздражает маленькая противная ведьма, но ты всё равно помогаешь ему обрабатывать чёртовы ссадины, которых могло не быть вовсе. Хината на это показывает язык и называет его идиотом… А потом их маленькая традиция рушиться, когда в ответ на свой вопрос Ютаро получает: — До тех пор, пока ты не поцелуешь меня…