Сказанья Великой Шаманшы, версия хакью

Что страшнее — умирать или смотреть, как умирают другие? Ворота отворяются тяжело, с громким грохотом и скрежетом, хотя вроде бы регулярно хорошо смазываются. Очередное доказательство того, что ничто не долговечно. Особенно — люди. Их срок порой и вовсе ничтожный. Каждый раз выезжая за стену, Тсукишима пытается понять, что страшнее — умирать самому или видеть, как умирают другие, но не иметь возможности им помочь? И странное дело: за десять лет службы он так и не нашёл ответ. Не понял, не осознал, не почувствовал… Наверное, этому есть причины. Кей думает, что это из-за того, что новички всегда бояться собственной смерти, а бывалые типа него — смерти тех, к родственникам которых им потом приходится приходить с телами падших. Тсукишиме смешно с возникающего парадокса: чем дольше ты служишь, тем меньше беспокоишься о себе, но также тем больше увеличиваются твои шансы на выживание. Больше опыта — дольше жизнь, дольше жизнь — меньше желания её жить. Забавно, что Кей единственный, кто пришёл в разведку с чётким желанием умереть… И выжил так много раз. — Жизнь порой такая несправедливая, — рассеянно пробормотал он, наблюдая за тем, как чьи-то матери и отцы подходят к тележкам с останками и рыдают над телами молодых, когда-то полных надежд детей, которые теперь остались только в их памяти. А он, вступивший на службу в несчастные двадцать пять с единственным ожиданием скорой смерти, всё ещё зачем-то живёт, выходит за стену и бьёт титанов, на которых ему наплевать, разбитый ещё десять лет назад. Что страшнее — умирать или смотреть, как умирают другие? Вопрос намного глубже, чем кажется, особенно для того, кто прошёл и через одно, и через второе. Тсукишима умирать не боится и живёт лишь потому, что титаны его поймать, кажется, даже не пытаются, а пытаться покончить собой, специально подставляясь под них, кажется слишком расточительным. А ещё было стыдно. Ужасно стыдно даже не попытаться бороться, даже зная, что эти попытки лишь продлят жизнь и растянут старания. Потому что Шоё тоже страдал. Он был болен и умирал, но отчаянно тянул руки к Кею и сжимал своими тонкими пальцами его запястья. А ещё — улыбался. Болезненно, но широко и искренне, так, что его улыбка до сих пор снилась Тсукишиме в кошмарах, в которых он мечтал остаться навечно, лишь бы иметь возможность видеть его. Кей не боится смерти — он её жаждет, и честно не понимает, зачем самолично уничтожает её в лесах за стеной последние десять лет. Ему не очень-то жалко кадетов, которые нередко остаются с пустыми могилами, потому что от их тел ничего не осталось и возвращать их родственникам уже нечего — даже самых смышлёных и храбрых, которых он начинал уважать — ведь свет его жизни давно потух и никто уже не сможет его заменить, а значит и грустить ни к чему. Люди умирают каждый день. Что страшнее — собственная смерть или смерть других людей? Тсукишима ответит: «Ни то, ни другое.» Для него страшно вновь и вновь произносить удушающее: «Прости, Шоё, я опять выжил…»