Так же нельзя, майор

— Кирюш, я купил твои любимые. Идём ужинать. — Может быть в кровать? — Потом. Босые пятки ступают на паркет, Гречкин выгибается, разминая затекшие мышцы и щурится от пробивающихся сквозь шторы лучей. В такие моменты Гром часто проводил параллель между ним и котом, которого, к слову, они завели именно по инициативе Кири. «Игорь, у отца аллергия на домашних животных — мне заводить не разрешали. Однажды я принёс с улицы кота, рыжего, пушистого… Его задавил личный водитель.» — Мой батя, кстати, звонил. — И чё? — Сказал, что закопать тебя собирается. Прям так, живьём, — тёплое тело по-хозяйски обвивает шею, целует смазанно куда-то в скулу и приземляется на стоящий близь стола стул. Игорь разливает по кружкам душистый лавандовый чай, купленный в Китае и привезенный специально для возлюбленного. Да, Гречкин мог без проблем расправиться с любой стряпней майора: будь то макароны по-флотски или маринованная селедка, — но к напиткам эта тварь была наиболее требовательна. «Фу, блять, я не буду пить эту хуйню, Игорь. Ты вообще знаешь из чего он сделан?» Именно так любимый чай из ближайшей Пятерочки покинул стены их дома, собственно. — Я не дам ему тебя закопать, обещаю. — Кусай. Кирилл откусывает кусок от протянутой сладости, слизывает крошки с губ и соизмеряет его довольным взглядом. — Вкусно? — Вкусно. Игорь готов был рвать и метать молнии, как только увидел этого уебка в здании суда. Отвратительнейший, избалованный мальчишка, не осознающий тяжесть своего поступка. Он, блять, человека убил. Усугубляет ситуацию и тот факт, что суд признал Гречкина невиновным, в очередной раз демонстрируя насквозь прогнившую и коррумпированную систему. Мерзко. Вторая встреча становится ещё более неприятной: Гречкин специально возвращается в отделение. — Майор, а вы мне компенсацию выплатить должны. У Игоря скулы от злости сводит, и зубы скрепят, а Гречкин демонстративно закатывает рукава, обнажая худощавые кисти и демонстрируя ещё не сошедшие синяки. — Ну, нельзя же так, майор. Гром хватает сидящего перед собой Гречкина за грудки и одним рывком перекидывает через стол. Тушка с грохотом падает на пол, лоб и локти разбиты, щека рассечена, а на паркете появляются красные капли. — Сука, я урою тебя, слышишь? Тут же перед глазами всплывает картина суда, где побитый, но не сломленный духом Кирилл улыбается на объявленный менту срок. Корчит фирменную, надменную лыбу, а после заседания специально выжидает около дверей бобика, чтобы прошипеть своё: — Получил, рожа ментовская. ДУМАЙ, ИГОРЬ, ДУМАЙ. — Игорь, тебя там Прокопенко просил подойти. ДИМОЧКА, КАК ЖЕ Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Гром прощается, мол, дела, простите, ничем не могу помочь, и уходит. После этого они не увидятся ещё очень долго. — М, слушай, у меня билеты в мариинку есть. — Ты же искусство не любишь, Кирь. — Это в прошлом. Все изменилось, — демонстративно разводит руками. — Ну, пойдёшь? — А спектакль какой? — Опера, Игорь. Майская ночь. — У меня одежды даже для таких мероприятий нет. — Купим. С моментом появления в его жизни Кирилла изменилось всё. Начиная от обстановки в квартире: новым ремонтом и установленной наконец-то двери в туалет, — заканчивая характером. Игорь привык к периодическим импульсивно-эмоциальным всплескам энергии, стал спокойнее и рассудительнее, а Гречкин… Гречкин научился слушать, понимать… — Там твой, иди разбирайся. Холодный, последний августовский вечер, грязь, слякоть, капли дождя, стучащие по стеклу. В кабинет заводят объебанного Гречкина. Картина, со временем получившая статус «нормально». Часа через два-три за ним приедет отец или его охрана. Однако в этот раз всё прошло на удивление спокойно: не было привычных дебошей и выкриков по типу ты знаешь кто мой отец. Вам пизда, блять. — Протокол составишь — и на несколько суток. — Это не мой профиль. — Теперь твой. Ты же жаждал справедливости. Понурый, потупленный взгляд, потускневшие глаза и невъебенные мешки. — Держи, ты знаешь, что делать. Лейтенант передает Грому ключи, они обмениваются еще парой фраз и прощаются. — У меня для тебя сюрприз. — М? Кирилл спускает рубашку с плеч, обнажая предплечья. — Это типо отсылка к Гарри Поттеру? — Игорь с интересом рассматривает контур нового рисунка в виде молнии на его теле. — Это типо отсылка к твоей фамилии, дурак. — Ну что, довыебывался? — Пошёл нахуй. Разбитая бровь, губа, запачканная кровью рубашка — вот что теперь представляет собой справедливость. — Сильнее, майор, давай. Я люблю грубо. Игорь присаживается на корточки рядом, опираясь на худощавые колени сидящего. — Вот понять не могу: тебя отец, что ли, совершенно не воспитывал? Почему вот ты тварью вырос, а? Гром уходит за хлоргексидином и бинтами, чтобы обработать раны и скрыть оставленные следы. Сесть за применение силы при задержании, при чем в этот раз доказанное, не хотелось. Кирилл максимально похуистично относится к сложившейся ситуации; Гром делает вывод: всё ещё под эффектом. — Да. — Что да? — Не воспитывал. Ему похуй было, есть и будет. Единственное, что он способен мне дать — деньги. Как думаешь, насколько равноценен такой обмен? — В смысле? — Я не мешаюсь, лишний раз стараюсь не отсвечивать дома, на его работе, по возможности на тв. Он постоянно говорил о встречах с бизнес-партнёрами и прочее. Кстати, большая часть таких встреч на территории нашего участка заканчивались вызовом проституток. Забавно, не находишь? Киря весь вечер посвещает рассказам про семью. Вещает про мать, которая предпочла съебаться из страны далеко и надолго и вспоминала о своем ребенке раз в год, — и на том спасибо — про отца, который менял любовниц, как перчатки. Про выпускной, на который никто не явился, неудачное первое свидание. Пиздец. Гречкин неожиданно раскрылся совершенно с другой стороны, напрочь стерев все накопленные ранее стереотипы. Перед майором сидел несчастный, никем не понятый ребёнок, который всего лишь хотел внимания и любви. Гром не выдерживает — обнимает осторожно и как бы выражает своё сочувствие. — Может, парные сделаем? — Именные? — Необязательно. Там вариантов много. Хочешь покажу? — Разумеется. Кире на плечи ложится массивная рука, его притягивают и осторожно целуют в макушку. Он улыбается и позволяет себе расслабиться в родных объятьях.