Дочь мента

— Я люблю тебя… — раздалось эхом по всей ванной комнате. Паренек растерял свой многолетний хитро-холодный взгляд и уже с какой-то боязливостью зыркнул на девушку, сидящую перед ним. Рябова медленно подняла глаза на Лёху, пытаясь уловить в его словах другой смысл. Незаметная дрожь прошлась по телам обоих, а затем тяжелой и тугой веревкой стянула горло Одуванчикова. Лёха сидел на краю глубокой и пустой ванны, в которой лениво валялась Татьяна. — Я, — блондин запнулся и отвел глаза в сторону двери, но отнюдь не от желания убежать. — Я не хочу, чтобы ты уходила от меня, — как-то отстранено и жалостливо прощебетал парень, сжимая длинными пальцами холодный керамический камень. — Так если любишь, почему ты сделал это? — ледяными сосульками свисали короткие и мокрые волосы Рябовой. Пустой взгляд врезался прямо в сердце Лёхи. — Зачем? Зачем ты помогал мне тонуть в этом болоте, состоящем из наркоты и алкоголя? Зачем ты тогда набросился на меня? Перед парнем резко возникло напуганное лицо подруги, а затем колючая и такая желчная боль пронзила место под глазами. — Зачем, Лёха?

***

Телу стало невыносимо жарко, колючие и острые иголки пота пропитали бледную кожу, впиваясь в самые нежные места на теле парня, отчего тот внезапно вскочил с кровати. Резко и крепко зажав рот кистями рук, что были усеяны фиолетовой паутинкой, он взвизгнул. Лёхе хватило нескольких минут, чтобы понять, что вообще происходит или произошло. Не спеша паренек опустил руки и слегка напуганно, словно брезгливая кошка, уместился на краю кровати. Он облокотился на коленки и прижал свое лицо плотно к костлявому телу, будто пытался отогнать кучу назойливых мыслей, что кружили вокруг его туши. Словно он был убитой дичью, а мысли были мухами, что так и норовились отхапать себе кусочек тухлой плоти. — Черт, — прошипел он, задев левый уголок глаза, что уже успел отойти от небольшого огненного поцелуя с самокруткой, оставленного Рябовой. Посмотрев на свою руку, а затем, медленно переведя взгляд на стоящее напротив зеркало, Лёха стал всматриваться в красновато-коричневое пятно. Странное, дурманящее чувство медленно окутывало голову, в которой, словно рекламная вывеска, пестрило испуганное лицо близкой подруги Одуванчикова. Зудящая вина давала о себе знать, вгрызаясь в голову еще сильнее, чем что-либо ещё волнующее его. На столе небрежно были разбросаны книги русских классиков. Укрываясь за толстенным слоем пыли и сигаретного пепла, они выглядели словно заснеженные плиты дорог в январскую стужу. Достаточно большая, но уже пустая бутылка дешёвого портвейна красовалась рядом с любимой книгой парня, а грязная кружка от вчерашнего кофе всё так же валялась разбитой на грязном пестро-красном ковре. Черное кофейное пятно было настолько большим, что напоминало закоптившуюся дыру. Многолетняя пыль свидетельствовала о том, что в этой маленькой и старой комнате словно никто и не жил уже примерно как лет пять. Парень и не собирался её убирать, ведь ему было все равно. Сейчас ему чуждо абсолютно все в этом мире. А в голове и сердце этого молодого мужчины остались лишь боль и тихая, скрытая жалость к самому себе. А ещё ненависть. Ненависть к своим эгоистичным поступкам, ненависть к друзьям, к работе, к обязанностям. Лёха не понимал, как совладать с этими чувствами, с чувством… разбитого сердца? Он прочитал достаточно книг, чтобы понимать и чувствовать героев. Он знал, как бороться или совладать с ненужными всплесками сентиментальности, которую так ненавидел в реальной жизни, однако… Была та, от чувств к которой он никогда не откажется. В голове мелькнули карие глаза и каштановая шевелюра. В одно мгновение по зеркалу поползли стеклянные молнии, что расходились от хилого кулака блондина. Мысли смешались. Там уже не было разделения на «чистое» и «грязное». Остался лишь большой и черный клубок сумбурных чувств. Трясущимися руками Лёха криво взял странную коробочку из старого шифоньера, а затем достал оттуда миниатюрный шприц и, чуть помедлив, поднес его к руке. Время длилось мучительно долго. Секунды казались веками, продлевая пытку сознания. Одуванчиков хотел, чтобы ураган затих. Он хотел тишины. Мерзкий не то скрип, не то писк повторился в голове вновь. Парень уже был готов сдаться после месяца трезвости и чистого ума, но разве возможно жить либо в страхе за свою жизнь, либо впитывая в себя все негативные мысли своего гнилого сознания? Иголка медленно приближалась к тонкой коже, через которую просвечивалась синяя вена. Вот оно! Осталось всего лишь одно аккуратное движение, и сознание опустеет, мысли сгинут, потеряются и испарятся. Лицо подруги будет уже не столь разочарованным, оно станет спокойным. Девушка будет наблюдать за уходящим солнцем, а ее голова красиво ляжет на плечо Лёхи. Они вдвоём будут любоваться уходящим солнцем, она будет мило улыбаться, разбалтывая свой день, и тихо жаловаться на какого-то Ромку… Ромка? Кто это? Парень остановился в миллиметре от кожи, открывая глаза, тем самым вырываясь из своих фантазий. Одуванчиков сосредоточился, вспоминая потерянное имя. Почему она так часто повторяла его? Из года в год Лёха слышал это «Ромка», что уже стал воспринимать это как само собой разумеющееся. Паренек, отвлекшись, снова посмотрел на шприц и как ошпаренный отпрыгнул от него. — Блять… — зеленые глаза метались от одной стороны комнаты в другую. — Сука… Быстро вынырнув из комнаты, Лёха отправился в старую и сильно обшарпанную ванну, в которой ему и приснилась Рябова. Медленно поднимая ручку крана, парень обливался ледяной водой. Это хорошо приводило в чувство, особенно после таких странных манипуляций. Лёху больше всего пугала невозможность остановиться: он знал, что не сможет. Ему будет мало, и так происходило далеко не только с наркотиками, которые въедались в мысли и застревали там на долгое время. Ему было мало всего. Внимания, эмоций, желания существовать, но все это было заключено в одном человеке, что научил его жить не со скоростью самолета, а быть в моментах. Уметь остановиться и поразмышлять над прошедшим или только грядущим. Он был за многое благодарен Татьяне. Он знал, что девушка разделяет его плохие стороны и зависимости, но также он понимал, что перенимает немного хорошего и от нее. Ему хотелось больше этого «хорошего», что в один момент разрушило абсолютно все. Лёха открыл глаза, вспоминая тот злополучный день. День, когда тот получил шрам около глаза, а Таня — бесконечное разочарование.