На прощание

Черные стволы деревьев возвышались над белой тропинкой. Размытые ветви казались когтистыми, ломанными руками, тянулись, сужая пространство, намереваясь схватить, затащить в густую темноту. И, напротив, манили этими же ветками, завлекая в черную неизвестность, подталкивая не держать в себе любопытство. Три низкорослые фигуры движутся вдоль тропы. Антон чувствует чужие руки на предплечьях, подстраивается под шаги новых приятелей. Высокие кривые столбы всплывают двоякими силуэтами впереди. Такими же возвышающимися пятнами казались фигуры одноклассников несколько мгновений назад. Ему еще никогда не было так страшно и хорошо одновременно. До сих пор спиной ощущается колючий ствол сосны, к которому его прижимали, собственная брань в Семенову сторону еще застревает в горле. Он и подумать не мог, что способен так ответить. Разум будто затмился, Петров говорил свободно, смакуя чужое унижение. Как не в своем теле был. Но он соврет, если скажет, что ему это не понравилось. Он даже на мгновение пугается своему зверству, растерянное лицо Бабурина заставляет почувствовать вину, однако довольная ухмылка Ромы только подстрекает. «Он свой» - читается в глазах Пятифана. Антон свой. Даже удивление Бяши раззадоривает. Потерянные очки и тетради уже не кажутся такой досадой. Из мыслей вырывают чужие прикосновения. Бурятенок прощается с ними. Бяша по-дружески хлопает его по плечу, будто давний знакомый, кивает Ромке и идет сквозь редкие сучки деревьев. Антон чуть щурится, провожает его долгим взглядом. Тут же его руку сжимает Пятифан, просит поторопиться. Петров смотрит вверх. Действительно, уже темнеет. Еще немного, и он без своих линз не сможет различить границы густой чащи и чернеющего неба. Становится неуютно. Всю дорогу они идут молча. Впереди мелькают оконные огоньки жилого дома. Таким одиноким и спокойным кажется его жилище среди белого поля. Белокур аккуратно косится на Пятифана, на его острый профиль. Тот выглядит хмурым. Красный нос немного дергается, губы то и дело сжимаются в тонкую нитку. Будто что-то сказать хочет, но не может подобрать слов. Так они доходят до потрепанной калитки. Антон вдруг начинает нервничать, осознает, какой нагоняй получит от родителей и спешно придумывает оправдания о том, где потерял очки и откуда свежие ссадины на лице. Он оборачивается к Ромке, протягивает замерзшую руку: — Спасибо,- говорит он осторожно, отводя глаза от назойливого чужого взгляда - ну, за то, что проводил. Тот смотрит странно. Не злобно вовсе, но с заметным замешательством. Петров было одергивает ладонь, чтобы проститься на словах, но Рома усмехается, тут же ловит его руку своей. Она холодная, сухая. Антон касается его разбитых костяшек большим пальцем, сам того не замечая, легко поглаживает кровавые затвердевшие корки. Рома крепко сжимает чужое запястье, будто щупальце. Мальчишка подходит вплотную, смотрит изучающе. Прибавившее в резкости лицо уже не кажется таким угрюмым. Морщинки постепенно разглаживаются, но складочка на переносице остается прежней. Петров понимает, что хочет однажды разгладить ее своими пальцами. Провести вдоль скул, задеть обветренные губы, зарыться в непослушные волосы. Эти мысли щекочут и немного пугают. Антон вдруг одергивается, бормочет быстро: — Мне домой пора… Ромка ухмыляется еще шире, отпускает чужую руку, тянется вдоль бледной ладони и худых пальцев: — Завтра за тобой зайду. — Говорит он вдруг, — Вместе в школу пойдем. Он бросает это ненавязчиво, плетется обратно в дремучую чащу. — А-ага…— Антон только сейчас замечает, как колотится в груди сердце. Прямо как тогда, перед дракой. Только это не страх, а что-то другое, будто тепло, разливающееся внутри. Уголки губ сами плывут вверх, и остается только надеется, что его красного лица не видно в темноте,— До завтра! Ромка оборачивается, улыбается совсем легко и машет на прощание растерянному Антону. Кажется, они впервые за долгое время так ждали следующего школьного дня.