Вниз, по дороге из одуванчиков

      Когда Сигма говорит, что никогда не видел цветов, Коля Гоголь приходит в такое искреннее замешательство, что первое время не находит подходящих слов. Впрочем, очень быстро понимает, что удивительного в этом мало, и изящно обходит тему — как и всегда в таких ситуациях, им ведь совершенно не обязательно лишний раз говорить о том, что всё, что видел Сигма в своей жизни — боль да предательства, пустыню и долгие бесцельные дороги. Они оба предпочитают не обсуждать границ его мировосприятия. По крайней мере вслух. Ни к чему это.       Но всю неделю после Гоголь таскает в казино охапки роз, лилий, тюльпанов и прочего. Розы кажутся глянцевыми, лилии слишком вычурными, да и все магазинные цветы в целом не помогают передать то, что он хочет показать. Свободу и ветер, атмосферу, отголосок. А они только как часть айсберга, крохотная веточка, оторванная от целого леса — прелестно, очаровательно, но не передаёт полной картины, никак не понять, не словить того самого ощущения.       Он достаёт всё, что может найти в Йокогаме, он заглядывает в каждый цветочный магазин и каждую лавку, но этого мало, а Сигме — ему ведь хочется показать больше и больше отдать, ему хочется отдать вообще всё, если на то пошло, а то, с каким осторожным интересом он касается пальцами бархатистых лепестков, и эта искренняя радость, сквозящая в его улыбке только подкидывала дров во внутренний костёр желания сделать ещё лучше.       В конце концов Гоголь заменяет физическое эфимерным: сидит на столе перед управляющим, жестикулирует и ведёт рассказ среди бесконечных магазинных букетов, рассказывает о далёких странах, о полях и лесах с их дикими цветами, рассказывает про удушающий запах сирени по весне, про ландыши и одуванчиковые поля — крохотные капли солнечного света, засыпающие с наступлением вечера, делится с ним отголосками собственной реальности и прошлого, он отдаёт всё, что имеет, ничего себе не оставляет, безвозмездно отдаёт ему то, чего Сигме не предоставили по праву рождения, он приносит ему кусочки своего прошлого, самые лучшие и яркие, только такие, как он заслуживает.       Снаружи — середина зимы, небесное казино почти полностью скрыто тяжёлыми бледно-серыми тучами, но Сигма сидит напротив, греет ладошки о тёплую чашку, устроившись в кресле, и ему так тепло-тепло-тепло с ним рядом, и Гоголь с его лучащимся спокойным весельем голосом, с жестами этими театральными, плетёт картинку собственной реальности так ясно и плавно, что она практически перекрывает действительность.       И эта хрупкая паутинчатая вязь по каким-то причинам остаётся. Даже когда он уходит, вызванный Фёдором на новое дело. Сигма засыпает глубокой зимой под завывающие зимние ветра у себя в комнате, и ему снятся места, которых он никогда не видел, но в которых смог побывать благодаря рассказам Коли Гоголя.       Ему снятся бесконечные поля с высокой травой, голубое небо с белыми вихрами облаков. Лето и спокойное солнечное тепло — отголосок его смеха. Ему снится одуванчиковая дорога, путь среди тысячи солнечных цветов, сквозь и вниз, по склону жёлто-зелёного холма. Он никогда не бывал в этих местах, но знает точно, куда ведёт эта солнечная, дышащая теплом дорога. Знает, потому что иначе и быть не может.       К нему.