Связаны

Глаза — глубокие, словно океан — опаляли ее яростным взором, завидев который, многие бы ринулись прочь в попытке спасти свои жизни. Тем не менее, бушующий шторм всегда настигал жертв; даже самые сильные воины среди королей преклонялись перед ним, моля о пощаде. Он являлся Богом Войны, чье имя в ужасе переходило от уст к устам. Все трепетали перед ним. Кроме нее. Кровь в его жилах полыхала сильнее, чем языки любого пламени, когда он смотрел, как ее клинок с легкостью пронзает тела воинов с грациозностью, присущей сильнейшим из божеств Селестии. Огонь, озаряющий сферы янтарных глаз, лизал его кожу, привлекая к себе своим теплом. Алая жидкость мерцала на ее лоснящейся коже, пуская каскад мурашек по мужскому телу. А понимание того, что красные разводы принадлежат не кому-нибудь, а его личному воинству, лишь подпитывало желание проверить ее на прочность. Увидеть, как она сражается, достигнув своего предела. Она держалась воистину достойно, сокращая численность его армии со все большим неистовством. Это манило Бога Войны, и впервые за долгие годы своего правления он поймал себя на том, что испытывает определенный интерес к происходящему. Непоколебимая решимость и стальная воля, что тверже оной у самых опытных генералов. И хотя даже так она бы не смогла выиграть войну, благословленную самим Тартальей, наблюдать эту девушку, сражающуюся на пике своих сил, было лучшей наградой, чем любая из достигнутых им ранее побед. В тот момент он и решил, что желает заполучить ее. И если уж Тарталья жаждет чего-то, он будет биться до тех пор, пока оно не окажется в его руках. — Почетный рыцарь, — напевает он, продолжая стоять на занятой им ранее позиции, и янтарные глаза девы сужаются, отчего кровь мужчины кипит от охватившего его удовольствия. — Тарталья. Его имя, произнесенное ее устами, распаляло зародившееся в нем пламя все сильнее. Мягкий женский голос заглушил звуки затянувшейся битвы, и хотя одно лишь его присутствие источало определенную силу и власть, девушка не дрогнула. Она развернулась к нему, как будто он был лишь очередным воином на ее пути, продолжая крепко сжимать свой клинок. Ее кремовая кожа была испещрена синяками, что виднелись в разрезах испорченного платья — это служило доказательством того, что ее мягкие, но вместе с тем смертоносные руки успели забрать множество жизней. Она не привыкла отступать. Даже если ее соперник является самим воплощением битвы. Спустя сотни лет бесчисленных сражений он наконец столкнулся с достойным испытанием. Дело было вовсе не в гордости, эго или зародившейся вере в то, что она сможет превзойти самого Бога Войны. Нет, все сводилось к некой новой цели, которую — впервые для себя — он оказался не в силах определить. Она являлась почетным рыцарем, слухи о котором дошли до самих Богов. Но он так и не узнал ее личной мотивации для сражений. И это было тем, что Бог Войны не мог принять так просто. У всех и каждого должны быть свои причины участвовать в войне и он был намерен раскусить мотивацию этой девушки, даже если ему придется схлестнуться с ней в честном бою. Тарталья двигался медленно, неспешно кружа вокруг нее подобно хищнику, загоняющему свою добычу в угол. Его глаза неотрывно следили за девушкой, практически поглощая взглядом ее силуэт. Девичьи плечи казались напряженными; она была готова в любой момент сорваться с места и нанести свой удар. Но вместе с тем она твердо стояла на ногах, не выказывая никакой иной реакции на его действия. Поддайся соблазну, и потеряешь свою позицию. Она, несомненно, являлась опытным воином, но было в ней и нечто иное, чего Бог Войны никак не мог понять. Однако. — Как тебя зовут? Его голос лился легчайшей мелодией, но вместе с тем обладал обсидиановой твердостью; его звучание можно было сравнить с обоюдоострым мечом — требовательным и смертоносным. Она сохраняла молчание, и Тарталья мысленно отдал честь девушке, решившейся отказать ему. — Люмин. Ее голос прозвучал едва уловимым шепотом, и мужские губы скривились в довольной улыбке, стоило ему услышать желанный ответ. В ней могло быть достаточно отваги, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, но также она не была глупа, оказав свою долю уважения божеству, которого многие боялись и ненавидели. — Люмин, — повторил он, и ее имя, слетевшее с его языка, оставило послевкусие, что было слаще любой из когда-либо услышанных им молитв. Когда очи цвета расплавленного золота столкнулись с его взором, практически опалив кожу, он подумал, что это имя весьма ей к лицу. Оно идеально подходит деве, чье сияние остается нетленным даже посреди кромешной тьмы войн. — Скажи мне, Люмин, — пробормотал Бог, крепче сжимая хватку на рукояти своего клинка. Он склонил голову набок, разглядывая деву с неприкрытым любопытством. — За кого ты сражаешься? Светлые волосы были собраны в хвост, свободно колыхающийся на ветру. И хотя выражение лица Люмин оставалось неизменным, Чайльд заметил блеск, промелькнувший в ее глазах. Ей определенно было, за кого бороться. Внезапно она сдвинулась с места со скоростью, недоступной взору обычного человека, и ее меч рассек пространство прямо там, где он был мгновение назад. Он все еще слышал этот едва уловимый свистящий звук, и его уста вновь изогнулись в улыбке от нахлынувшего удовольствия. Как интересно. Она, однако, не стала ждать, когда он сориентируется и сделала несколько шагов вровень с его собственными; скрежет их клинков пронизывал ночной воздух, и они сошлись в танце посреди рубиновых луж. Люмин определенно была хороша в своем деле, думал он. Она показывала себя куда лучше, чем он мог ожидать. В независимости от силы его натиска, она отвечала ему с не меньшей мощью. И это — первый такой случай за очень долгое время. Улыбка в миг обратилась ухмылкой, когда он прижался к ней так тесно, как только мог; адреналин, стремительно курсирующий по венам, пробуждал возбуждение, которого он не чувствовал много лет. Она была единственной в своем роде девушкой — столь же прекрасна, сколь смертоносна. И хотя до сих пор его пути пересекались с множеством рыцарей и воинов, никто и близко бы не встал рядом с ней. Ей определенно не доставало их силы и опыта, но вместе с тем именно у нее было все, чего им так не хватало. Спокойная, но пронзительно-жесткая, тихая, но неколебимая — полная его противоположность. Совершенна во всём своём обличии, предназначенная лишь ему. Она отказалась уступить, даже когда его клинок едва не порезал ее милое личико. Кое-как она успела отступить, стремясь максимально разорвать дистанцию между ними. Девушка продолжала уклоняться от атак с прежней грацией, и голубые глаза налились тьмой азарта. Тарталья не просто так носит титул Бога Войны. Это было воистину захватывающе — сражаться с действительно достойным противником, впитывать ее эмоции, фиксировать выражение девичьего лица при смене тактики. О, каким же разочарованием полнились янтарные глаза, если она оказывалась неспособной предугадать его маневр. Она замирает. Пронзительная вспышка океанской лазури пронеслась перед взором, и лезвие едва коснулось ее шеи. Лицо Тартальи замерло в нескольких сантиметров от ее собственного, и Люмин застыла, дабы сохранить свою жизнь. Янтарные глаза озарились удивлением; она не ожидала настолько молниеносной скорости. Стройный девичий стан слегка соприкасался с его массивной пурпурной броней. Тепло, исходившее от ее гибкого тела, влекло Бога Войны. Он же стоял на месте, понимая, насколько тяжело она дышала. Он мог бы с легкостью перерезать ей горло, и она бы не успела даже моргнуть. Тем не менее, дева оставалась невозмутимой, одаривая его пылким взором. Золотистые глаза не скрывали в себе и тени страха. Она была загадкой. — Ты посмела бросить вызов богу. Тарталья смотрел на нее с неприкрытым любопытством во взгляде. Протянув руку, он нежно ухватил девушку за подбородок и легонько приподнял тот повыше. И один лишь вид обнаженной шеи, зависящей исключительно от его милости, воодушевлял Бога как никогда ранее. Она молчала, предпочитая не давать никаких ответов до тех пор, пока его клинок оставался прижатым к ее шее. Но вот искрящийся янтарь глаз не мог сокрыть недовольства девы; оно просачивалось сквозь радужки — явное и полное в своей искренности. Глаза Тартальи потемнели, нутро озарилось весельем — его взор на миг остановился на ее рассеченной губе, прежде чем вернуться к золоту глаз. Девичьи брови нахмурились, она определенно заметила эту маленькую шалость с его стороны. — Ответь мне, — он не просил. Требовал. Голос понизился до тихого, властного шепота, горячее дыхание ласково касалось ее губ, а лазурные глаза неотрывно впивались в золотые напротив. — Почему ты сражаешься? Он все еще не отпустил ее челюсть, и Люмин с силой стиснула зубы, явно недовольная сложившимися обстоятельствами. Однако сейчас у нее не было иного выбора, кроме как подчиниться. — Мои причины касаются только меня, — ответила она. Ее голос струился легким шелком, но взгляд оставался стальным. Тарталья остался ошеломленным храбростью этой девушки. Даже сейчас, находясь в полной власти одного из самых жестоких Богов Тейвата, она упорно стояла на своем.  — Ну ладно, — его губы изогнулись в улыбке, что была острее занесенного клинка, — тогда так тому и быть. Сердце Люмин затрепетало в груди, страх заполонил девичье нутро, когда острие вжалось в шею чуть глубже. Жгучая боль, опалившая кожу, не сулила ничего хорошего. Тарталья склонил голову ниже — так, что они почти соприкоснулись носами. Опасный блеск, притаившийся в кобальтовых глазах, пронзил сердце, что едва не замерло в груди. И как только следующие слова сорвались с его уст, Люмин показалось, что весь ее мир перевернулся. — Похоже я наконец нашел человека, достойного моего внимания, — пропел Тарталья низким бархатным голосом, пронизанным чем-то подозрительно похожим на благоговение. Он продолжал смотреть на нее с прежним вниманием, и как только Люмин осознала весь смысл сказанного, ее сердце едва не упало. В ответ на эти слова она нахмурилась; янтарь ее глаз горел вызовом — столь же осязаемым, как клинок в его руках. — Я отказываюсь быть источником твоих развлечений, — отрезала Люмин. — Хорошенько запомни это, Тарталья. Она выскользнула из мужской хватки, позволив лезвию его клинка оцарапать свою щеку. И когда она постаралась разорвать дистанцию, он позволил ей сделать это. Тарталья никогда не откажется от вызова. — Значит, ты собираешься драться со мной, — пропел Бог Войны. Столь открытое неповиновение распаляло азарт, разгоняя кровь по венам. — Хорошо. Обнажив меч, Люмин стояла на поле боя. Злато ее глаз полыхало ярче разрушительного пламени, поглотившего местные земли. Она понимала, что не идет ни в какое сравнение с Богом, чья сфера — искусство яростной битвы. Несмотря на это, она не собиралась уступать. Сбежать сейчас — значит покинуть поле битвы, а вместе с тем — отринуть всех тех, кто мог в ней нуждаться. Если она уйдет, то может потерять шанс разыскать дорогого ей человека. Она должна двигаться дальше, и если ради этого ей нужно сразить Бога Войны — так тому и быть. Она примет этот вызов. Ради него. Глаза Тартальи озарились весельем, а Люмин крепче сжала рукоять своего меча. Она приняла решение, в котором была уверена целиком и полностью. Она одолеет Бога Войны. Никто, пускай даже искуснейший воин в мире, не встанет на пути в ее поисках. Она и не подозревала, сколь мощное влияние оказывала на своего оппонента. Норов Люмин подогревал интерес Тартальи, посылая табун мурашек по его коже. Вызов. Наконец-то он получил достойный вызов. Он почувствовал ее напор сразу же, как только их мечи встретились. Стройное тело выдавало мощь, которой он никак не мог ожидать от хрупкой девушки вроде нее. Порывы чистейшего восхищения опаляли его с каждым новым взмахом клинка. Настолько грубая демонстрация силы побуждала Тарталью отпустить поводья и отдаться бою целиком и без остатка. Но вздумай он сделать это, их битва бы завершилась куда раньше положенного срока, а для Бога Войны процесс имел куда большее значение, чем результат. Она словно соблазняла его, практически порхая в ночи, и чем больше Тарталья за ней наблюдал, тем сильнее увязал в своем любопытстве. Ее сила была уникальной, а воля — тверда и нерушима, но, хоть девушка и вкладывала всю себя в битву, где-то там, под фасадом всеми любимого рыцаря, скрывался куда больший потенциал. И ему не терпелось насладиться им во всей красе. Клинок рассек воздух в миллиметре от ее кожи, будто дразня, но все же Люмин успела отскочить. Она спешно занесла меч, готовая к новой атаке. Скрежет их мечей вновь огласил собой долину, прорвавшись сквозь многочисленные крики павших. Люмин стала первой из тех, кто осмелился в открытую бросить ему вызов, однако даже так ей не удалось обхитрить Тарталью. Бог Войны вонзил свое оружие в землю, подняв клубы алой пыли, до того устилавшей почву багряным ковром, а сам Тарталья вмиг очутился перед Люмин. Ее ладони и колени упирались в песок, множество синяков и порезов расцвело на кремовой коже. Она с трудом поддерживала себя дрожащими руками, готовая рухнуть в любой момент. Грудь Люмин тяжело вздымалась от каждого вдоха и выдоха, легкие полыхали, каждая клеточка тела — истошно болела. Она сконцентрировала взгляд на собственных коленях, упорно пытаясь вернуть былую фокусировку. Тем не менее, разглядев боковым зрением его черные сапоги, она не вздрогнула. Тарталья смотрел на нее тягучим, пристальным, полным удовлетворения взглядом. Кровь пульсировала в жилах от удовольствия брошенного ею вызова. Она ожидаемо проиграла, но сражалась достойно. Достаточно для того, чтобы получить признание Бога Войны. Даже сейчас, глядя на измученный силуэт у своих ног, Тарталья не мог избавиться от пылкого чувства изумления. До сих пор никому не удавалось продержаться так долго. Выжить — тем подавно. Конечно, он мог забрать ее жизнь. Теперь, когда дева ослабла, оставалось нанести лишь один удар — и дело будет сделано. Однако, Тарталья не нашел в себе силы осуществить это. Бог Войны, вестник хаоса, несущий за собой разрушения, чье имя в страхе шепчут темными безлунными ночами… Но среди всех прочих титулов был один, который никто бы не посмел закрепить за Тартальей. Бесчестный. Опустившись на корточки перед девой, он протянул руку, и пальцы, омытые кровью тысяч людей, обвились вокруг ее подбородка с нежностью, мягче любого шелкового полотна. Он осторожно приподнял голову Люмин таким образом, чтобы видеть ее лицо. Кобальтовые глаза чуть потемнели, когда он заметил линию крови на бледной щеке. И пускай взгляд янтарных сфер явно пытался испепелить его живьем, выражение лица Тартальи не изменилось. Он намеревался превзойти девушку, но не хотел нанести ей фатального вреда. В глазах Бога словно закружились громовые облака, когда он посмотрел на нее столь явно и пристально, что Люмин напряглась в его хватке. Однако взгляд смягчился, завидев очередной болезненный порез на щеке. Сердцебиение все не унималось, гонимое остатками адреналина в крови, пока Люмин изо всех сил боролась с кромкой тьмы, норовящей утянуть ее в блаженный сон. — Ты отличаешься от остальных, — пробормотал Тарталья, одаривая ее взглядом, полным трепетного восхищения, и девичье нутро сжалось в порыве хладного ужаса. Она слышала множество историй, от которых кровь стыла в жилах. Историй о божестве, которого боялись более, чем прочих. Один его вид вселял в людей страх, а присутствие сквозило величием и превосходством, которым не могли похвастаться многие из королей. Ей не пришлось сомневаться в его силе, и, вероятно, большинство сказаний о нем были правдивы. Однако, хоть у него и было множество шансов покончить с ней… Тарталья так и не воспользовался ни одним из них. Он наблюдал, как она пытается остаться в сознании; янтарь ее глаз остекленел, но не потерял былой яркости. Она смотрела на Тарталью с прежней храбростью, стойко выдерживая всю тяжесть его взгляда. Мужские пальцы невесомо прошлись по ее подбородку, остановившись на скуле. Жар ее кожи распалил его, и он принял решение. Он оставит ее себе. Наклонив голову — так, чтобы кончики его волос едва касались девичьего лба — он одарил ее улыбкой, в которой не скрывалось и тени злобы. Кобальтовые глаза озарились решимостью — твердой и несокрушимой. — Мне будет крайне приятно изучать тебя, Люмин. Слова Бога Войны эхом резонировали в ушах, искаженные и далекие, но вместе с тем — столь близкие. Клубы тьмы постепенно обволокли ее зрение, силы покинули измученное тело. Вскоре истощение взяло верх над ней, глаза закрылись и девушку потянуло вперед. Одна рука Тартальи мягко легла на ее затылок, в то время как вторая проскользнула под колени. Её хрупкое тело улеглось в мужских объятиях, будто ей было предназначено там находиться, после чего он вновь привстал на ноги. Теперь, осторожно переложив ее голову так, чтобы лицо не пострадало от пурпурно-черной брони, Тарталья окинул лежащую без сознания девушку искристым, сияющим от удовольствия взглядом. Пусть война все еще не окончена, но он уже выиграл свою битву.