Формалин

Чимин думал, что рано или поздно это случится, что в конце концов его руки опустятся полностью, а жизнь окажется настолько пустой и бесполезной, в пору только выйти в распахнутое окно и упасть в кусты распустившихся внизу красных роз, чтобы в кровь разодрать лицо до неузнаваемости. Чтобы кожа ломтями сползала с тела, превращаясь в окровавленное месиво, тогда он точно никому не будет нужен. Не так, как сейчас. Он был нужен ей. Только все изменилось парой лет тому назад. От этих темных воспоминаний отгораживает массивная деревянная дверь на замке, в эту комнату Чимину запрещен вход строго на строго, но никто так и не догадается, что у него сохранилась последняя фотокарточка, сделанная в тот роковой день за пару часов до объявления, что перевернуло жизнь парня с ног на голову. Именно тогда начался посекундный отсчет, капая громкими звуками дождя в пустой голове юноши, пока по лицу буйными ручьями стекали слезы, превращаясь в океан под его ногами. С тех самых пор, с того самого часа его имя изменилось на другое, волосы стали темного оттенка спустя пару дней траура и теперь доходили почти до плеч, лишь потому что так нужно было, так его маме было легче, когда женщина вечерами усаживала сына в свои ноги, расчесывая его локоны, любовалась и называла его чужим, но таким родным для сердца именем. Дженни. Ему в пору закричать, забиться в дикой истерике, отстоять свои права, вышвырнуть мать из комнаты, только не может. Устал. Он привык жить чужой жизнью за ту, кто погибла. У него нет своего «я», у него есть четкий план до самой смерти, предназначенный для нее. Только мать, после сильного горя, совершенно сошла с ума, сделав из своего младшего сына умершую старшую дочь, продолжая звать ласковым, но уже тошнотворным именем до спазмов в голодном желудке. — У тебя ее лицо, ее имя, — шепчет женщина, ласково оглаживая мягкие щеки своего ребенка, направляя взгляд в зеркало. Чимин туда смотрит и в своем отражении видит умершую сестру, но никак не себя. Его светлый русый цвет стал иссиня-черным, как у нее. Его карие глаза спрятаны под яркими голубыми линзами, как у нее. Его карамельная кожа выбелена до болезненной бледности, как у нее. С яркой поверхности в комнате, освещенной лишь парой лампочек, на парня смотрит не он, а Дженни, мягко улыбаясь, показывая свои полные печали глаза, будто извиняется за все, что теперь происходит в холодном и пустом доме, где по коридорам гуляет только сквозняк. Чимин не может противиться воле матери, у него нет сил перечить сломленной горем женщине, похоронившей сначала мужа, а потом и дочь. Каждую ночь он молится на то, чтобы лечащие доктора помогли ему, только медперсонал жмет плечами и сочувственно вздыхает, оставляя юношу в огромном холодном зале, без совершенного желания идти в спальню к зовущей его матушке. Он понимает, почему сестра покончила с собой, надев на шею тугую веревку в своей комнате. Он искренне хочет с ней, попасть в ее любящие руки, где она, чуть смеясь, будет целовать его щеки и шептать о том, какой он ласковый и добрый мальчик, и как сильно она его любит. Но это всего лишь сны, незыблемые мечты, которые он топит ночами в подушках, крича и срываясь на мебель, чтобы на утро с равнодушным лицом ступать подтупив глаза подле матери, прячась под распущенной челкой. Она постаралась сделать так, чтобы о смерти ее дочери никто не узнал, закрыв все тайны в пустующем коридоре спален, подкупив всех возможных людей, отрезав им языки. Она превратила своего сына в дочь, чтобы смерть Дженни не нарушила все ее планы, так четко составленные на ее жизнь, которые теперь воплощает Чимин от занятий бальными танцами с частным учителем, до прогулок под руку с матушкой на светских вечерах в пышном платье, сшитым специально для Дженни. Когда-то. Он просто смирился с этим, понимая, что спасет его только смерть, но чувство стыда и страха за пожилую матушку, за ее больное сердце, никак не дает ему поступить так же смело как сестра. Ему просто не дают умереть, вытаскивая охладевшее тело из полной ванной, пока тот просит, нет, молит отпустить его обратно, дать шанс вернуться к сестре, к отцу, в ту спокойную и размеренную жизнь до всех этих кошмаров. Только слуги с каменными лицами игнорируют буйную истерику, давая матери самостоятельно разобраться со своим чадом, понуро опустившим голову. — Дженни, милая, ты ведь не хочешь меня расстраивать, да? Зачем же ты так делаешь? — жалобно давит она, поглаживая морщинистой рукой спутанные волосы ребенка. — У нас так много планов, неужели ты хочешь все разрушить? — Прости, матушка, — едва слышно шепчет Чимин. Даже голос и тот не его, постоянно тренированный учителями он стал более мягким, тонким и нежным, как у его сестры. У него ничего не осталось после себя, теперь это не он, тело принадлежит не ему, а Дженни. Его умершей сестре. — У нас сегодня запланирована встреча с твоим будущим женихом, приводи себя в порядок к девяти, не забудь, у меня большие планы на тебя, Дженни.

***

Чимин уже привык ходить в длинных изящных платьях, заготовленных в гардеробе сестры еще год тому назад, до ее смерти. Он привык, что ему красят глаза, привык надевать линзы и туфли на высоком каблуке, Дженни была выше его на какие-то жалкие пять сантиметров, но так гордилась этим, вечно подкалывая брата. Сейчас он смотрит в последний раз на старую фотокарточку, спрятанную от чужих глаз за стопками ненужных книг для интерьера, перед тем как спуститься вниз к маме, направляясь на какой-то очередной вечер. Раз так надо, он будет статично идти рядом, пряча лицо за волосами, пока не попросят посмотреть, будет молчать, пока не попросят ответить. И так всю жизнь, весь прошедший год с начавшейся болезни матери, которую, кажется, исправит только смерть. — Госпожа Пак и ее дочь Пак Дженни. Сколько раз он это слышит, ступая по мраморным ступеням, держа маму под локоть, ловя на себе восхищенные взгляды присутствующих мужчин и женщин. Ему тошно, неприятно липко и скверно, с каждым днем убеждая себя что все в порядке, он топит себя в этом море сильнее, руками цепляясь за песчаное дно с острыми осколками прошлой жизни, о которые режет ладони, но никак не может схватить, чтобы перерезать себе горло и никогда не вспоминать об этом более, наслаждаясь тишиной приятного бриза и легким ветром в растрепанных волосах, пока над ним будут кричать чайки, зазывая своих друзей на пир из свежей плоти. Пока матушка разговаривает с какими-то смутно знакомыми людьми, Чимин сдерживает свои порывы очистить желудок прямо сейчас, прямо здесь, на золотистую плитку с мраморными узорами, похожими на тонких змей, смотрящих своими ядовитыми глазами прямо под кожу. Он молчит, лишь иногда кивая на фразы женщины, когда та акцентирует свое внимание. Это отработанная схема идет не первый год: стоять, молчать, притворяться. — Дженни, посмотри на своего будущего мужа, я выбрала тебе хорошую пару, — говорит, нет, приказывает матушка, привлекая к себе внимание ребенка. Чимин осторожно поднимает глаза, встречаясь взглядами с мужчиной, чьи черты кажутся ему знакомыми. Он видел его пару раз в доме, когда еще сестра была подростком, и этого парня определили ей в женихи тогда, по договоренности родителей. Впервые юноша трясется, боясь, что его раскроют. Ему плохо в руках родной матери, что с силой сжимает его ладонь в перчатке, не отпуская ни на шаг от себя. Чимину нужно срочно опустошить свой желудок, как можно скорее скрыться из этого чопорного места, пропитанного ложью и срамом, хотя он сам недалеко ушел от них, такой же насквозь грязный и гнилой. — Ты помнишь же Юнги, да? Вы так хорошо ладили в детстве. — Рад встречи с тобой, давно не виделись, ты похорошела, — восхищено шепчет мужчина, так и не поняв, кто стоит перед ним. Чимину хочется в голос рассмеяться, плюнуть в лицо и убежать, только вот хён ни в чем не виноват. Он не виноват в том, что не увидел в нем того самого мальчишку, ходящего хвостиком за новым человеком в доме; того мальчишку, что просил сделать ему самолетик из бумаги и звал во двор пинать мячик. Тот был добрый и счастливый ребенок с лучезарной улыбкой и шоколадными глазами, а не фигура в темном платье с голубыми очами. Они с Дженни как две капли воды, никто так и не заметил подмены. — Взаимно, — выдавливает из себя юноша, слегка улыбаясь. — Прошу прощения, мне придется вас оставить ненадолго. Чимин кивает маме, ловко вырывая ладонь из ее руки, словно это ласковый жест, а не желание сбежать отсюда как можно дальше. Он уходит, быстро скрываясь за дверьми уборной, чтобы привести мысли и дыхание в порядок, отогнать наплывшие огромным штормом воспоминания, и слегка ополоснуть лицо, не смазав косметику. Его тело обдает кипятком, разливаясь горячей лавой под кожей, заставляя жалобно простонать и опуститься на пол, раздирая в кровь колени о холодную плитку. Жар окутывает все тело, словно кокон, надавливая на гудящую голову и опускаясь резким комком в желудок, от чего приходится подорваться к кабинке, спрятавшись за тонкой стенкой. Он плачет, стирая тушь с ресниц на кожу, вытирает слюну тканью вельветовой перчатки, чтобы потом выкинуть ее в урну и вернуться к умывальнику, ополоснуть рот. Юнги с мамой стоят все на том же месте, обсуждая детали скорой женитьбы, которой подошедший Чимин никак не касается, пряча оголенную руку за спиной. Мин с легкой тревогой смотрит за стоящей перед ним девушкой, изучая почти зеленое лицо и красные, припухшие глаза. — Все в порядке? — Да. Дальше вечер проходит как-то смазано, Пак ничего не помнит. Только дата в три дня мелькает перед размазанным макияжем в зеркале, пока он снимает тонны косметики, смотря за показавшейся карамельной кожей. Он трогает свое лицо, щупает упругость щек, спускается к ключицам, заходя под кромку вечернего платья. Это не он. Не он смотрит от туда. От осознания своей беспомощности хочется вновь взвыть волком, но пока нельзя, это ночью, а сейчас у него примерка свадебного платья, пошитого для Дженни за полгода до ее смерти. — Нужно немного похудеть, милая, — говорит матушка, смотря за тем, как затягивают жесткий карсет на талии ребенка. — Или удалить нижние ребра. — Я похудею, матушка, — шепчет Чимин, опуская глаза. Когда корсет затянут, а пышные легкие юбки разложены как надо, на его голове поправляют полупрозрачную фату с узорами из мелких жемчужин, давая разрешение посмотреть на себя в зеркало. Чимин не хочет, искренне старается спрятать лицо, только мать насильно поднимает его за подбородок, не обращая внимания на льющиеся по щекам слезы и тонкие всхлипы своего чада, любуясь отражением в зеркале. — Бесподобна, Дженни. Тебе нравится? — Да, матушка. Все три дня проходят как в тумане, мимо Чимина, который проводит их в своей спальне, пакуя вещи для переезда в дом мужа. Он берет в руки уже потертую временем фотографию, обводя пальцами контур лица своей старшей сестры, роняя горючие слезы на руки. Они ещё не высохли, сквозь боль льются по щекам, истощая и без того уморенный диетами организм. Пак убирает карточку под плотный чехол телефона, прижимая его к груди. — Что будет, если он раскроет меня? — шепчет Чимин, сидя в отдельной комнате для невесты, пока мама поправляет фату на его темных волосах, чтобы не разрушить прическу. — Мы можем сделать операцию, — говорит матушка, заправляя упавшую прядку за ушко. — Чтобы не случилось, Дженни, не забывай, что у меня планы. Этот брак тебе нужен. — Да, мама. Вся эта свадебная суматоха, радостные выкрики и громкие аплодисменты давят на голову, как обручальное кольцо из белого золота на безымянном пальце. Мягкие губы касаются его, слегка соприкасаясь в целомудренном поцелуе, пока зал взрывается воплями и пожеланиями долгого счастья. Весь этот театр дурманит голову хлеще наркотиков и алкоголя, которым Чимин так хочет увлечься сейчас, забыться окончательно в руках, что сжимают его ладонь ласково, нежно, поглаживая костяшки сквозь белые перчатки. — Странно, что Чимин не приехал, — ах, да, для всех же он учится за границей, семью совсем не навещает, живёт своей жизнью где-то за пределами Кореи. Только сердце неприятно колит, хочется крикнуть, обратить на себя внимание: «вот он я, здесь!», но никто не обратит на него свое внимание, могут принять за сумасшедшего и упечь в дурку, он и такому и раскладу рад. — Я был бы рад его увидеть, соскучился по этому маленькому прохвосту. — Я тоже. Банкет проходит мимо, как и все предыдущие лета, он только ковыряет вилкой в тарелке, слушая наставления матери по другую руку, пока та улыбается и вытирает слезы, что-то вновь нашептывая планы на следующие дни, и следующие, и следующие, до конца… Чимина трясет от страха, когда он идёт к авто, присаживаясь на заднее сидение. Его платье красиво располагается по салону, Юнги поправляет мягкие складки, слегка улыбаясь уголками губ, внушая какое-то тепло. Только чёрта с два Паку от этого стало легче, все наоборот, тело трясется словно от озноба, прошибая конечности током и холодом. Внутри скребётся, органы скручиваются тугими удушающими узлами, когда ноги послушно идут за мужем в дом, следуют по ступеням в общую спальню, где все привезенные утром вещи Чимина были разложены по полочкам в шкафу. Липкий сквозняк пробегает по полу, цепляя щиколотки, скрытые капроном тонких колгот. Он весь дрогнет, хватая себя за плечи, чтобы согреться, трёт кожу, но не помогает, из-за чего трясется лишь сильнее, хрипит от страха и непонятной тянущей боли в сердце. Чужие губы касаются загривка, отодвигая длинные полосы в сторону, оставляя нежные, лёгкие следы, что говорят на коже кровавыми отметинами Это не его жизнь, не он должен сейчас стоять на этом месте, ощущая тонкие пальцы, снимающие корсет. Не он должен тихо вздыхать, плавясь под требовательными поцелуями, не он, а… — Дженни. Слезы невольно текут по щекам, он дал слабину в такой момент, упав спиной на простыни, когда макияж смазывается от влаги, показывая карамельные полосы кожи. Юнги застывает, нависая сверху, с оцепенением смотря за тем, как рыдает тело под ним, содрогаясь в тяжёлых конвульсиях. Он опускает взгляд ниже, где под толстыми слоями юбок были скрытые тонкие ноги и маленький член, плотно перетянутый бинтами, чтобы его не было видно. Мин стирает большим пальцем тонны косметики с щеки, открывая больше темной кожи с легкими неровностями. — Чимин?.. — Н-нет! Я Дженни! — Мальчик мой, Чимин, — шепчет Юнги, захватывая чужое лицо в ладони. Он смотрит в голубые глаза, продолжая стирать пальцами все то, что мешает рассмотреть ему истинное лицо человека перед ним. Пак вырывается, продолжая реветь, хлопает по чужим рукам. — Тише, тише, я тут, это твой хен, ну же, малыш, идем. Он утягивает его в свои руки, крепче прижимая к груди трясущегося ребенка. Чимин больше не может терпеть, продолжает выть в голос, цепляясь за мятую рубашку как за спасение, пытается забыться в этом коконе из ласки, что прячет его за своими толстыми крупными стенами, накрывая приятным запахом и давящим чувством боли в груди, потихоньку ломающей ему ребра. Он кричит, вываливая на старшего все, что хранилось долгими годами за дверьми темного коридора, просит помочь, спаси, уберечь, дать жить своей жизнью вдали от того образа, что ему построили, навеяли длинными волосами и нарощенными ресницами, дурманя всем головы. Хрипит, пряча лицо в горячей шее, цепляясь ногтями за кожу до красных полос, повторяя как мантру одно простое: — Хен, хен… Юнги укачивает в своих руках, целуя темные волосы, проклиная себя за долгое отсутствие в чужом доме. Он видел, что делают с Дженни, но не успел ее спасти, отдав в цепкие лапы смерти. Теперь у него остался Чимин, маленький и беззащитный ребенок с разбитой головой и ворохом проблем внутри души, до которых не так трудно добраться, протянув руку, только пальцы будут по локоть в черной смоле, впитывающейся чернилами под светлую кожу. Мин готов и на такое, только бы уберечь хотя бы его. — Не бросай меня, пожалуйста… Я не хочу, не хочу! — Чимини-и, малыш, все будет хорошо, я обещаю тебе. Сейчас нам нужно умыться и снять твои линзы. Юнги знает, что будет трудно, видит, как выворачивает младшего на пороге в ванную комнату, пока тот старается удержаться руками за косяк. Его кожа болезненно белая, и он обязательно свозит его в клинику, проверит вдоль и поперек, чтобы удостовериться в полной целости его Минни. Перед ним не тот лучезарный мальчик с горящими глазами, а призрак, трущий раздраженные косметикой глаза. Он смывает водой ужасный слой тона, не без чужой помощи забирается под горячий душ, чтобы расслабить кожу от утягивающих бинтов. Трет мочалкой руки до красноты, до раздражения, плачет в воду, оседая на прохладном полу комнаты, давая полную волю своим эмоциям, выпуская себя настоящего наружу. Теперь из зеркала на него смотрит не умершая сестра, а он сам.