Мертвая почва

      «Подними голову, закрой глаза, сосчитай звезды и помни, что я рядом», — шепчет отец, лихорадочно сверкая глазами и крепко держа Трандуила за плечи, словно боясь, что тот вырвется. Трандуил заторможено кивает, до боли прикусывая губу.       Внутри все вопит от ужаса, страха и непонимания, но он сдерживается, молчит; у отца сейчас и без того проблем полно, а он уж как-нибудь справится с этими глупыми чувствами. В нос ударяет запах копоти, дыма и запекшейся крови; в дикую какофонию криков смешиваются звуки вокруг, огненным обручем сдавливая виски.       Трандуил думает, что это — первый и последний раз в жизни, когда он готов признать, что испытывает страх. В конце концов, он уже взрослый — пятьдесят скоро, взрослые ничего не боятся, а значит и он не должен. Он старается не думать о том, где же nana, почему отец не пытается отыскать ее и отчего его, обычно сдержанный и мрачно-смешливый родитель, так странно отворачивается, закрывая рот рукой и не позволяя заглянуть себе в глаза. И уж точно Трандуил не думает о том, что гарь, кровь и пот навеки отпечатаются в его памяти, взрослые порой позволяют страху поглотить себя, а боль — не обязательно должна появляться из-за ран на теле.       Отец до боли крепко сжимает его запястье, таща невесть куда, и Трандуил лишь молча повинуется, рассеянно надеясь на то, что совсем скоро это странное происшествие затеряется на дне размеренной, спокойной жизни и все станет как прежде. Он ведь главный герой в своей сказке, а главные герои всегда получают счастливые финалы?       Но проходит десяток лет, и Трандуил больше в сказки, героев и особенно — счастливые финалы не верит. Проскальзывает было у него однажды мысль, что, быть может, и не главный герой он, и не герой вовсе, но Трандуил отметает ее прочь — отец говорит, что сказки хороши для детей, а ему стоит задуматься о будущем. Трандуил не уверен, что знает, что делать и чего ожидать; в тайне он все еще хочет верить в то, что nana когда-нибудь вернется и все станет хоть сколько-нибудь хорошо.       Спустя столетия эти мысли он силой топит в вязких болотах нынешних воспоминаний, но столь тошнотворно путаных и друг на друга зеркально похожих, что лучше бы ему не делать этого вовсе. Жить с разочарованием куда проще, чем с тоской и обреченностью.       Но теперь Трандуил точно знает, что он должен сделать, как и для чего; жизнь его расписана твердой рукой отца на тысячелетия вперед и заключена в строгие рамки долга, обязанностей и соблюдения традиций, но отчего-то вместо облегчения это внушает мимолетную вспышку ужаса.       Чем больше правил, чем больше порядков, чем идеальнее контроль и четче границы — тем выше вероятность того, что все вновь пойдет наперекосяк, сметая барьеры мерной жизни одним единственным дуновением ветра случайностей. Ни во что нельзя верить, ни на кого — полагаться, ни к чему — привязываться. Его собственные, до боли простые правила, которые не дадут его собственному миру рухнуть, вспыхивая.       И все три Трандуил успешно нарушает. Эллериан говорит, что будет рядом, обещает покой и мир, клянется в том, что не оставит и не покинет, пусть на самом деле не произносит ни слова — одного ее взгляда и неловких объятий там, на черном поле отгремевшей Битвы Последнего Союза у еще теплого тела наконец спокойного отца, достаточно, чтобы понять. Трандуил верит ей, ведь больше верить ему не во что, а вера — единственное, что ему в то мгновение необходимо.       Вера в хоть сколько-нибудь счастливое будущее, вера в безоблачный финал и одну вечность в мире. Эллериан, с самых первых мгновений их фальшивого брака без капли влюбленности и страсти, заключенного когда-то ужасно давно ради сохранения мира в королевстве, одной лишь улыбкой способна подарить ему в то надежду.       Трандуил верит ей и точно знает, что любит. Любит, сдерживая свою клятву, так, как любят вернейшего друга и соратника, сестру и просто того, кто остался рядом, после слишком длинной полосы темноты, сохранив в себе остатки света. Трандуил понимает, что болезненно в ее свете нуждается, но ничего с собой поделать не может. Понимает, что больше всего на свете боится ее отпустить и что страх этот готов без малейшего стыда признать.       Эллериан в ответ на его невысказанные слова и благодарности лишь слабо улыбается; прожили они бок о бок слишком долго, чтобы не научиться понимать друг друга без речей и слов, лишь по взглядам, морщинам и ночным кошмарам. Эллериан говорит, что любит его. И на этот раз вслух обещает, что всегда будет рядом.       Спустя десятилетия, когда Трандуил почти привыкает к невыносимой тяжести королевского венца, она с каждым днем улыбается все незаметнее и изможденнее, кусает губы, лихорадочно повторяет про себя, что любит-любит-любит и все бледнее и бледнее становится. А после лекарь хмуро кривясь сообщает, отводя взгляд, что королева носит под сердцем двоих детей, и что рождения их она не переживет.       Трандуил отчетливо слышит, как с ее рваным вздохом и закрывшим за собой дверь лекарем, разбивается на мелкие осколки его мир. Она любит, в самом деле любит, но так болезненно правильно и против их обещаний, что у Трандуила почти получается Эллериан возненавидеть. Терять ее он не хочет, попросту не может, нельзя...       О детях он не думает вовсе — слишком велик риск поддаться, вновь нарушая собственные правила и усложнить все еще больше. Трандуил, быть может, поступает низко, думая, что ненавидеть ее и их не рожденных детей будет куда легче, чем позволить себе вновь ощутить тот пробирающий до костей страх потерять. Но ему так проще; Трандуил предпочитает верить в это, пусть удается у него из рук вон отвратительно.       Ничего не выходит. Он все еще отчаянно нуждается в ее свете, не в силах находится в отдалении, нуждается в вымученных, но таких знакомых и родных улыбках, нуждается в призрачных, легких объятиях и звуке биения ее сердца рядом. Нуждается в ней.       Трандуил сдается. Приходит после очередного кошмара, что последовал завершением очередному безумно долгому дню, тихо шаркая ногами и просто садится рядом у камина, молчаливо прося прощения. Эллериан прощает, верно думая, что времени на обиды у нее уже нет. А он, ненароком позволяет себе почувствовать что-то теплее и больнее ненависти к все еще не появившимся на свет детям. Отчасти своим, но Трандуил понимает, что прав на них имеет куда меньше, чем она.       «Я буду рядом. Всегда», — так клянется в самый последний день она, судорожно сжимая его пальцы. Трандуил с обреченной усталостью отмечает жужжащее и чересчур привычное чувство страха на периферии сознания.       Прощаться Трандуил не умел никогда и в этот раз пробовать не стал, лелея такую глупую надежду на то, что счастливый финал он все же заслуживает. Эллериан улыбается, точно угадав его мысли, и молча качает головой, будто уже знает, чем все закончится.       — Девочку назовешь Лотанариэ, а мальчика — Леголасом, если я не... — неоконченная фраза пронзительным звоном повисает в тишине, и Трандуил против воли отворачивается, пытаясь скрыть странную гримасу боли, исказившую вдруг лицо.       Часы спустя он в молчании сидит на полу, обхватив голову руками и глядит в пустоту. Страха нет, уже нет ровным счетом ничего, кроме страшной, гложущей пустоты внутри. Трандуил отрешенно думает, что не удивился бы, узнав, что это — его финал. Изуродованный, изломанный, тошнотворно неправильный, точно ему под стать.       Медленно он поднимается на ноги, подходя к постели и садится на самый край, будто боясь потревожить Эллериан. Та бледна, слишком бледна, чтобы быть здоровой, и чересчур холодна, чтобы быть живой. Осторожно, едва касаясь, проводит пальцами по ее, теряющей последние крупицы тепла руке, и будто во сне, сам того не осознавая, закрывает ей глаза. Кусает до боли губу, по старой, сохранившейся со времен далекого детства привычке, подавляя не то крик, не то вздох.       Во рту появляется солоноватый вкус крови, а сам Трандуил отчаянно жмурится. Медленно тянет руки и осторожно берет маленький, плотно завернутый сверток из светлой ткани с едва заметными пятнами крови. Растерянно прижимает к груди, бессознательно начиная укачивать, как качают маленького ребенка.       В голове звенит пустота. Новорожденный Леголас, унесенный несколько минут назад кем-то из слуг, громко плачет в соседней комнате. Трандуил поджимает губы и быстро моргает, не понимая причины рези в глазах. Мир вокруг замедляется и сужается до одного только чудовищно легкого свертка в его руках.       — Лотанариэ. — Вырывается хриплый, почти надрывный вздох. Имя отзывается тягучей очередным ножом по сердцу.       Трандуил потеряно думает, что его дочь, наверное, стала бы очень похожа на свою матушку, как только б подросла. У Лотанариэ наверняка были бы те же невозможно яркие синие глаза и улыбка, мягкая, от рождения печальная, но правильная. Она точно была бы красива, красива той простой, яркой в мелочах и отточенной до идеала красой матери. Он хотел бы, чтобы у нее обязательно были такие же длинные, тяжелые золотые косы, как у Эллериан, ее взгляд, вздернутый подбородок, еле слышная поступь и отчаянно мечтательный характер. Он хотел бы... А Лотанариэ непременно стала бы.       Но вот только этих «бы» излишне вышло много. Лотанариэ не станет такой, какой он мечтал бы ее видеть; теперь уже никогда. Лотанариэ просто нет, как нет больше и ее матушки. Эллериан принесла в этот мир лишь одну жизнь — жизнь своего сына, заплатив своей собственной и жизнью дочери.       — Люблю тебя, — шепчет он. Пустота внутри хрипло смеется хлюпающим смехом задыхающегося в собственной крови умирающего.       «Я люблю тебя», — так звучала единственная фраза, сказать которую стоило бы и отцу, и супруге, и дочери, но произнести вслух которую Трандуил сил в себе не нашел, пока не стало слишком поздно.       Так в их усыпальнице стало на два больших гроба больше, а маленький появился впервые.