Один раз

      Чонгук несдержанно выдыхает: воздух изо рта валит паром. Ему жаль, что вокруг не на что опереться: лишь покоцанные горшки, пара пустых ящиков, да поломанные вилы кругом, а ведь мышцы гудят после добротного долгого боя - его соперники не были исключительными бойцами, но оружием владели крепко, превосходили по количеству и, да чтоб его, этот эффект неожиданности!       Ведьмак стряхивает излишки все еще горячей крови с лезвия меча и любовно протирает его тряпкой, что покрыта бурыми въевшимися разводами - следами прошлых столкновений.       Он не чувствует ни капли удоворения, по обыкновению сопутствующего выполненному заказу. Ведь это не было заказом. Бесполезная трата времени. Бесполезная трата человеческих жизней. Больше всего на свете он презирает эти глупые игры, в которых одни души размениваются на другие. Для всего этого есть масса других славных и не особо профессий: от разбойников и наемников до королевских тайных служб. Дело ведьмака простое - разбираться с теми, кто на человека не похож максимально, однако вот, вокруг него полдюжины бездыханных раскуроченный тел, определённо человеческих и Чонгук чувствует досаду, граничащую с отвращением.       Он убирает меч в ножны, оглядывает тела на предмет чем можно поживиться. Им уже не понадобится, а дорога ведьмака всегда длинна и полна лишений. Полезного немного, но юноша не брезгует и малым: почти полная фляга с крепким алкоголем, неплохие кожаные сапоги на зиму, да горсть звонких монет, что оседают у ведьмака в кармане до первой попавшейся корчмы.       За тонкими стенами амбара завывает колючий ветер.       Чонгук выходит на улицу немногим позже, надеясь поскорее покинуть это богом забытое место и утопить неудавшийся день в чём-то крепком на пару со съестным, но его планам не суждено сбыться так скоро. Он встаёт как вкопанный увидев, что у дороги его ожидает тот, кого встретить он уже и не надеялся.       Луна этой ночью - яркая, практически полная; озаряет прилесок и подмерзшую дорогу достаточно ясно даже для человеческого глаза, но ведьмачье зрение чутче и острее, он видит так же хорошо, как днём. Чимин невозмутимо сидит верхом на его собственной кобыле. Обычно строптивая к чужакам, лошадь лишь спокойно мотает головой, ожидая когда же наездник погонит ее в путь. В холодном свете кажется, что серебряные волосы Чимина светятся на концах, как и его молочная кожа, будто обведенная искрящимися красками, сотканными из самого лунного свечения. Из-под приоткрытых губ чародея выходит пар, а щеки подернуты румянцем. Он так красив, что Чонгук на мгновение думает, не помер ли он там, в грязи и навозе, и не явилась ли за ним госпожа Смерть в таком до боли знакомом обличии.       - Помоги мне, - доносится хрустальный голос Пака.       Он грациозно спрыгивает с чужой кобылы и тянется к какой-то массивной туше, уложенной на лошади позади седла. Лишь спустя пару мгновений Чон понимает, что это тело.       Чонгук поджимает губы, но беспрекословно подходит, спокойно, но настойчиво отпихивая миниатюрного Чимина в сторону и поднимая труп очередного незнакомого человека. Не многовато ли жертв за сегодня?       - В амбар, - командует чародей быстро подскакивая к постройке и открывая ведьмаку дверь, - затем подожги.       Чонгук не спорит и ни о чем не спрашивает. Сбрасывает мертвого к его несчастным соратникам, поливает тела и стены остатками масла для эликсиров, складывает руки в знак. Огонь охватывает помещение быстро, но Чимину недостаточно и этого. Пара движений и пламя взмывает до самой крыши, жадно пожирая деревянные стены и следы преступления в считанные мгновения.       Кажется, Чонгук узнает его прежде, чем перекошенное лицо окончательно обугливается в пламени. Это был тот самый мерзкий тип, что скомандовал своим шавкам расправиться с ним, не удосужившись даже поговорить, а затем покинул место боя. Впрочем, Чонгук тоже не был большим поклонником разговоров, а потому не особо расстроился, когда неожиданное знакомство переросло в бой на мечах. Кажется, несчастный не знал, что послал своих людей в объятья ведьмака. Их было шестеро, но тьма и обостренный слух играли на пользу именно последнему.       - Он не знал, - подтверждает Чимин, бесцеремонно влезши в мысли Чонгука.       Ведьмак неопределенно мычит в ответ, сам не понимая, что хочет этим выразить, а затем, не дожидаясь знакомого, направляется к лошади. Чародей ещё какое-то время стоит у амбара и удовлетворенно улыбается, глядя на разгоревшееся кострище, будто ребенок получивший лучший подарок на праздник.       - Спасибо.       Чонгук не считает нужным отвечать и на это. Он ласково треплет кобылу по голове, про себя отмечая, что, впрочем, даже это не особо толковое животное, которое уж точно не мастер в строительстве коварных планов, и то предало его сегодня. Хотя быть может виной всему чары Чимина. Уж про чары эти, которым не может воспротивиться ничто живое, Чонгук знал не понаслышке.       Он размещает новоприобретенные сапоги в поклаже, пытаясь освежить в голове маршрут, которым он приехал сюда. Ведьмак хочет уехать поскорее, покинуть будущее пепелище и человека, виной которого он оказался здесь и в очередной раз обагрил руки чужой кровью. Он ожидает, что тот сам догадается открыть свой чертов портал, прыгнуть в него и оставить за собой только вереницу не самых приятных, но скребущих душу воспоминаний. Тогда, быть может, ему хватит, наконец, сил избавиться от проклятого кристалла. Сбросить его где-то по дороге, втоптать тяжёлым сапогом в грязь, оставив глубокие трещины на гладкой сияющей поверхности и больше никогда не проезжать этой дорогой, благо, путь ведьмака всегда предполагает новые маршруты.       Но чародей бесшумно настигает его, становится так близко, что у ведьмака помимо воли сжимаются кулаки и играют желваки. А глупое животное все еще продолжает признавать Чимина, как родного и даже не фыркнет в его сторону, хотя в лучшие времена бунтовало даже против по-настоящему хороших людей, стоило тем показаться излишне близко.       - Ты использовал меня.       Чонгук не узнает ни собственный сиплый голос, ни собственную горечь, что разлилась по венам, смешавшись с кровью. Не лучший способ закончить их знакомство раз и навсегда. Но тело само противиться тому, чтобы сесть в седло, пока так много бесцветных мрачных чувств не нашло выход, хотя бы в виде слов.       Они толком не знают друг друга. Они ничего друг другу не должны больше. Тогда какого черта всего этого слишком много?       - Я знаю, что ведьмаки не работают бесплатно. Позволь мне оплатить то, что произошло, - практически мурлычет Чимин, оттесняя его от кобылы и скользя своей ладошкой по груди ведьмака, - назови свою цену.       Чонгуку мерзко. Он собирает по крупицам последние остатки самообладания, чтобы не попортить красивое лицо собеседника кулаками. Даже не отталкивает. Но едва заметно кривится, чувствуя как к горлу подступает очень много колких желчных фраз.       - Оставь эти штучки для кого-нибудь другого.       Чимин тут же меняется в лице, отпускает руку, потянувшись за чем-то в карман своего дорожного плаща. Одно мгновение и перед глазами Чонгука замельтешило нечто белоснежное - шёлковый платок легкими мазками касается его лица, мгновенно обагряясь пятнами начавшей подсыхать крови. Ведьмак сглатывает, не способный ни сдвинутся, ни отвергнуть помощь.       - Я могу всё объяснить, если ты пожелаешь выслушать. Почему ты оказался здесь и почему этих людей не стоит оплакивать, - голос чародея, больше не наполненный той манящей сладостью, скакнул на пару тонов ниже и обнажил прекрасно знакомую ведьмаку усталость, - но не здесь. Мы не так далеко от города, огонь уже виден. Перенести нас я не могу, мне не хватит сил. Довези нас до ближайшей таверны и я выложу все как есть.       Платок оказывается беззаботно брошен, однако вспыхивает пламенем ещё до того, как оказывается на земле. Лишние улики ни к чему.       Глядя на мечущегося между двумя равнозначно заманчивыми решениями ведьмака, Чимин не выдерживает и закатывает глаза, вновь цепляясь за него, в этот раз за руку, сжимая удивительно крепко для своего обманчиво легкого телосложения.       - Пожалуйста, Чонгук. У меня выдалась очень тяжелая пара дней. Я практически бессилен.       Ведьмак тоже не рад остаться здесь дольше положенного. Виной Чимина, он и так оказался ввязанным в малоприятную историю, меньше всего ему хочется угодить еще и в лапы городской стражи. Ночь допросов у кучки пустоголовых отморозков? Нет, спасибо.       Недолго думая над перспективами, Чонгук залезает на лошадь и подает руку Чимину. Тот хватается за неё, как за спасительную тростинку и с чужой помощью, усаживается сзади.       - Я снял комнату над таверной на отшибе. Полчаса пути. Поеду туда.       - Куда угодно, - выдыхает Чимин ему на самое ухо, обхватывая руками поперек живота ведьмака, - куда угодно, Чонгук.

***

      Если питейные заведения в черте больших городов еще с натяжкой претендовали на звание элитных, то все, что находилось на периферии - было местом сосредоточения редкостного сброда. Тем лучше. Здесь никто не задаст подозрительному путнику в плаще лишних вопросов; не упрекнет женой пропойцу, устроившего на своих коленях блудницу за пару медяков; не удивится бойцам враждующих лагерей за одним столом и не прогонит вшивого голодранца, если тот предложит хозяину несколько украденных монет в обмен на бутылку.       Даже кошачьи глаза Чонгука здесь мало кого удивляют, на него или не смотрят вовсе, занимаясь опустошением стаканов да бурной игрой в карты, либо списывают увиденное на игру воспаленного алкоголем воображения.       А вот к Чимину оказывается приковано несравнимо больше внимания. Оно и не удивительно, одного взгляда на чародея достаточно, чтобы понять, что он - птичка другого полета. Среди заплывших в сале физиономий, его лицо кажется работой самого одаренного скульптора. Одного лоскута его дорожного плаща было бы достаточно, чтобы за счет заведения угостить каждого присутствующего. Его походка, взгляд и манера держаться, казалось, кричат о деньгах и высоком положении - в мелочных душах такое всегда вызывает лишь зависть и пакостную злобу, желание испортить, испачкать и разорвать. У Чонгука непроизвольно сжимаются кулаки каждый раз, когда он подмечает как взгляд очередного забулдыги облизывает фигуру и лицо Чимина, так и подмывает разбавить и без того жиденько прореженные улыбки этих ублюдков, лишив еще парочки зубов.       Сам чародей же оказывается поразительно спокойным к непрошенному вниманию. Ведьмак напоминает себе, что в случае чего, Чимин сможет за себя постоять даже в одиночку, а посему позволяет себе немного расслабиться и сконцентрировать внимание на собеседнике. Тот, тем временем заказывает себе целую пинту пива и с нескрываемым удовольствием смакует напиток.       - Целую вечность не пил ничего, кроме даров виноделен Туссента. Трудно поверить, но и Эрвелюс может со временем приесться. Ах, как божественно!       Чонгуку возвращаться к истокам не приходится, он крайне редко может позволить себе что-нибудь получше, чем старые добрые чудеса дистилляции, что подпольно производятся практически в каждом доме. На пирах он бывает тоже нечасто, хотя, в отличие от своих коллег по цеху, ничего против этих мероприятий не имеет - бесплатная еда перевешивает все неудобства. По итогу, ничего божественного в предложенном пиве не находит, лишь сверлит собеседника тяжелым взглядом, все еще не в состоянии понять что им делать дальше.       Получив с утра загадочное письмо с не менее подозрительным местом встречи, временем и указанием надеть капюшон, он едва не разорвал бумагу на части и не выбросил по ветру и попутно из памяти. Однако знакомый легкий аромат персика и роз, исходящий от послания и незамысловатая “Ч” в подписи, заставили его перечитать письмо еще раз и прийти к выводу, что он отлично знает, кто автор послания. В то же мгновение, как на него снизошло озарение, Чонгук уже знал, что не откажется от встречи, что бы она ни сулила. Он не хотел вспоминать как часто косился на кристалл, с желанием воспользоваться им без всякой причины. Просто потому, что ему так хочется. Снова увидеть. Впервые с толком поговорить. Теперь, когда они, вроде как, в расчете за все долги друг перед другом.       Ведьмак не знал почему это важно. Едва ли ему впредь было дело до кого-либо, когда голод и отсутствие крыши над головой - проблемы, что остро стояли перед ним едва ли не каждый день в бесконечном пути. Ремесло потихоньку приходило в упадок: чудовищ становилось все меньше, да и те, что оставались были по большей степени слабы и пугали простой люд куда меньше наступающей на пятки войны. Сам Чон еще не сделал себе громкого имени, ступив на большак меньше десятка лет назад, да и школа его не то, чтобы была на слуху. Часто для крупных заказов ему не хватало опыта или даже знаний, и приходилось отказываться от заранее смертельных авантюр. Лошади вечно чахли в долгой дороге, одежда и обувь истирались, раны должным образом не лечились, благо, с ведьмачьей регенерацией все и заживало быстрее, чем на собаке. Скудные заработки, да масса трудностей на пути - все чем он жил.       А еще, его старый наставник в свое время не уставал повторять о том, чтобы они, молодые и наивные, никогда не доверяли ни эльфам, ни чародеям. Что их ремесла отличны, и дело ведьмака - просто выполнять свою работу, а не лезть в междоусобицы и хитросплетения интриг, что неизменным шлейфом тянулись за теми, кто владел магией. Свяжешься с такими - репутацию не отмоешь.       И вот, молодой ведьмак, ослушавшись наставлений несравнимо более мудрого учителя, оказывается в ситуации от которой ему самому тошно. Безвольный и использованный. Сидит и не может отвести взгляд от зачаровавшего, казалось, все его существо, мага. Внимает его рассказам, уже внутренне все простив и оправдав, хоть и тщательно стараясь не подать виду.       - Я, разумеется, выполнил все как мы условились. Но я не нравился этому мудаку с самого начала и платить он мне не собирался. Со всем тем, что я знал о его грязном бельишке, ох, - Чимин пьяно посмеивается, рассказывая историю сегодняшнего покушения, - я был слишком для него неудобен. Мы должны были встретиться в том амбаре, вдали от города и чужих глаз, чтобы он передал мне то, что обещал в награду. Я узнал о его настоящем плане заранее, но вот незадача, на ритуал, для этого ублюдка пришлось потратить столько силы, что еще вчера мне едва удавалось переставлять ноги. Я мог бы исчезнуть, затаиться, восстановить силы и открыто выступить против него. Но нет, Чонгук, если он поступил как крыса, то я решил воспользоваться его же оружием. Теперь вместо пышных похорон в собственном имении, его кости - куча пепла у черта на куличиках. Был граф и нет графа!       Чимин выглядит так, будто безусловно горд и доволен своей работой, а Чонгук сидит смурнее тучи, уткнувшись в свой практически пустой стакан. Все эти детали живо напоминают ему, почему он так ненавидит эту сытую жизнь аристократов, полную придворных интриг, где уже не хранят старые добрые ножи под подушкой. Здесь в ходу сложные яды, что с радушной улыбкой подаются нежеланным гостям в их вкуснейших винах. По доброй воле он никогда не стал бы валяться в подобной грязи, но для представителей многих ремесел такие дела являлись жизненным кредо.       - Иногда я тоже думаю об этом. Какой была бы моя судьба, если бы меня не отдали на обучение магии.       - Хватит лезть мне в голову, - бурчит Чонгук.       - Был бы я одним из этих вечно пьяных холопов, ведь во мне нет дворянских кровей? Оброс бы жирными складками, завел бы жену, да дюжину детей, большая часть из которых не дожила бы до совершеннолетия из-за голода и болезней, - продолжает размышлять Чимин, не обращая на ворчание собеседника внимания, - Или, быть может, меня тоже отдали бы в ведьмачью школу. Смог бы я выдержать трансформацию и стать как ты или скончался бы от невыносимой пытки? Что стало бы, если заменить всего одну деталь моего прошлого?       Он выглядит чудовищно серьезным в своих размышлениях. Чонгук нехотя отставляет стакан, жестом подзывая хозяина таверны, чтобы тот подлил еще, но не сводит взгляда от чародея.       - Я не знаю, - честно отзывается он, - но в любом случае твоя жизнь была бы куда…. проще.       - Ты так считаешь? Удел ведьмака прост? - с интересом спрашивает Чимин, склоняя голову.       - А чем он сложен? Опасность ремесла с лихвой компенсируется нашими навыками и физическими особенностями. Мы быстрее, сильнее и выносливее, чем любой человек. Нас не сдерживает обычная жизнь. Платят мало, правда, но глянь на любого прохожего, кроме тех, кто имеют особняки и громкое имя, и выяснишь, что времена для большинства сейчас не простые. Кругом война и разруха. А то, что люди презирают - это не большая беда. Люди презирают всех. Даже друг друга.       Чимин какое-то время внимательно смотрит на него. Затем кивает какой-то собственной мысли и неуверенно кладет руку на руку Чонгука. Ведьмак едва сдерживает себя, чтобы не отдернуть ее, словно обожженный.       - Я привык добиваться того, что мне нужно любыми способами. Это часть моей жизни, такая же неотъемлемая, как твои клинки для тебя. Сегодня мне нужно было спасти свою шкуру и избавиться от того, кто посмел посягнуть на нее, ведь он попытался бы снова. Я был не в состоянии сделать это один. Узнав, что ты неподалеку, я подумал, что это огромная удача, которую я должен использовать. Тебя. Я использовал тебя, но это не значит, что мне не жаль.       Чародей выглядит по-настоящему искренним. Чонгук знает, что не может, но так сильно хочет ему поверить. Его рука, к сожалению, вовсе не жжется, она мягкая и чуть прохладнее, чем его собственная. Приятно.       - Ты мог просто попросить.       - Какое право я имею просить тебя об этом?       И правда. У Чонгука нет вразумительного ответа, ведь они не друзья, не родственники, не любовники. Лишь двое людей, столкнувшихся силой роковой случайности и отчего то, не имеющие сил разойтись вновь.       - Почему ты оставил мне кристалл? Ты мог забрать его. Наша договоренность была окончена.       Чонгук недостаточно пьян, чтобы не контролировать то, что слетает с его языка. Ему вообще требовалась лошадиная доля алкоголя, чтобы тот возымел эффект, в силу особенностей организма. Но этот вопрос терзал его с того самого момента, как они распрощались в прошлый раз.       Жизнь за жизнь. Они в расчете.       В их первую встречу на балу, ведьмак по счастливой случайности предотвратил покушение на тогда еще совершенно незнакомого ему чародея. Он не планировал становиться свидетелем покушения, но остаться в стороне просто не смог, хотя и не знал в том конфликте правую сторону. В ответ спасенный юноша подарил ему зачарованную вещицу, что призовет его в любой момент, когда ведьмаку понадобится ответная услуга.       Она понадобилась чуть меньше, чем год спустя, когда глотая собственную вязкую кровь, Чонгук чувствовал, как проваливается в сладкую многообещающую тьму. Бой был неравным. Никто не смог бы услышать его крика о помощи - один, в глухом лесу, довольно скоро он издох бы от глубочайшей раны, что не поддавалась даже феноменальной ведьмачьей регенерации.       Но волшебный камешек сработал. Чимин услышал. Спас и выходил, безропотно, практически не оставляя Чонгука одного в самые страшные лихорадочные дни, что по ощущениям равнялись вечности: полные боли, позорной немощи и бреда. Посреди этих мутных воспоминаний - россыпь серебряных волос, звонкий высокий голос и мягкие прикосновения рук, что дарили успокоение.       Тогда ведьмак еще был способен поставить точку. Он самовольно протянул чародею единственную вещь, что могла связать их в любое время, как только был достаточно здоров, чтобы вновь пойти своей дорогой. Он был готов расстаться с кристаллом. Расстаться с ним. Вместо этого Чимин сжал его ладонь, оставив в ней свидетельство их магической связи и с горькой улыбкой исчез в портале, оставив помимо этого в живых еще и глупую надежду на новую встречу.       - Почему ты продолжил везде таскать его с собой? - ответно парирует Чимин.       - Потому что искал возможность воспользоваться им снова, - выплевывает чистую правду Чонгук.       - Что сказать, я нашел ее раньше.       «Не доверяй эльфам и чародеям» - набатом звучит в голове скрипящий тон наставника.       Но Чимин - крысолов. Его голос - магическая мелодия дудки, что заглушает зов разума. Чонгука пьянит вовсе не хмель, а тепло чужой руки, покоящейся в его собственной, так, будто для того и предназначена. Ему горько, его жалят мысли о том, как легко он сдается на чужую милость, не иначе как рыба, барахтающаяся в крепких сетях. Но он уже пойман, уже обезоружен. С того самого момента как он понял, чей витиеватый почерк украшает лист письма.       - Останься со мной сегодня, - тихо просит ведьмак, легко оглаживая костяшки чужих пальцев.       Чимин устало вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. Они оба знают, что готово сорваться с его уст. Что должно быть сказано.       - Чонгук, - голос чародея звучит слабо, задушено, - это не…       Неправильно. Невозможно. Неуместно. Тысяча самых разных «не», каждое из которых болезненно правдиво.       - И все же останься. Один раз. Один раз и каждый пойдёт своей дорогой.       Он сам не знает лжёт ли, говоря об этом. Не знает, сможет ли не клюнуть на очередную скользкую уловку чародея, что не умеет просить в лицо. Не знает, не сорвется ли чужое имя с окровавленных губ после тяжело проигранного боя. Не ведает сможет ли избавиться от вещицы, что тяготит не только его карман, но и, кажется, всю его душу тянет в омут на дно.       Чимин колеблется. Смотрит пронзительно, будто пытаясь разгадать его, а ведьмак уже и не понимает, что в нем разгадывать-то осталось. Все его чувства - в чужой ладони. Все его мысли - открытая книга.       - Один раз, - будто эхом вторит Чимин.       Хозяин таверны смотрит им вслед темным взглядом, брезгливо морща губы под густой жесткой бородой, однако ничего не говорит, продолжая до скрипа натирать стаканы сухой тряпицей. Он знает: на секретах всегда можно неплохо обогатиться, а потому не стоит мешать этим тайнам зарождаться.       Комнатка маленькая, без особых изысков: массивная узкая кровать у стены с давно посеревшим застиранным бельем, скрипящие половицы под ногами, стул и пара наполовину истлевших свечей в подобии канделябра. Самый доступный вариант из тех, что удалось разыскать Чонгуку, дабы не морозить задницу на чьем-нибудь сеновале под лунным светом этой ночью.       Чимин смотрится на этом фоне чужеродно. Будто искусная картина в золотой раме, вывешенная на стене дешевой придорожной корчмы. Отблеск пламени тусклых свечей искрится алым в его перстнях и серьгах, шёлк его расшитой рубашки чудовищно контрастирует с бурыми прохудившимися шторами, обрамляющими узкое мутное окно. Чонгуку кажется, что идея пригласить его сюда была нелепой.       - Ты волнуешься? - мурлычет чародей, оказавшись достаточно близко для того, чтобы сердце ведьмака резко ускорило темп.       - Здесь… - Чонгук запинается и тупит взор, - не лучшее место, но я…       Смех Чимина - перезвон серебряных колокольчиков. Он заправляет пару непослушных прядей ведьмака ему за уши и нежно проводит самыми кончиками пальцев по его щекам.       - Я не родился с золотой ложкой во рту, Чонгук. Моя мать была дояркой, а отец - вечно пьяной свиньей. Дар к магии, что открылся во мне в детстве - великая удача. Или проклятье, тут уж как посмотреть.       Чонгук кивает, прекрасно понимая о чем он, и прикрывает глаза. Волнение немного отступает.       Откуда-то снизу доносится веселый галдеж постояльцев таверны, звон бокалов и подвижная мелодия лютни и дудок. Но все это будто происходит в параллельном мире, ведь в его - пальцы сами ложатся на тонкую талию чародея, прижимая ближе. Есть только тепло чужого тела и запах, что он не перепутает ни с чем другим.       - От меня несёт пивом, - пытается уклониться Чимин, весело ухмыляясь, но лишь оказывается оказывается еще ближе, еще крепче.       - Ты пахнешь волшебно, - возражает ведьмак.       Он ведёт носом от изгиба шеи, понуждая Чимина чуть запрокинуть голову - тонкий аромат цветочно-цитрусового парфюма в смеси с родным запахом его кожи заставляют что-то внутри ведьмака стремительно оплавиться, опаляя рецепторы и обнажая нечеловеческую чувствительность. Тонкий слух ловит каждый сорванный вдох чародея, чуть подрагивающие пальцы рисуют сбивчивые узоры на его спине, через тонкую ткань рубашки. Пара невесомых прикосновений губами рядом с сонной артерией, затем выше, у острого подбородка.       Чонгуку кажется, что если он зайдет чуть дальше, сожмет чуть сильнее, то хрупкая фигура в его руках пойдёт трещинами и разлетится на тысячу осколков.       Он - нереальный. Он - мираж. Эфемерное видение, что ускользает сквозь его пальцы, стоит слишком сильно поверить.       - Чшш, - шепчет Чимин, опаляя ухо горячим дыханием, - я правда здесь.       - Правда?       - Да, посмотри на меня.       Палец чародея ловко подцепляет его подбородок, заставляя приподнять голову.       Чонгук не верит ни в Судьбу, ни в магию Предназначения. Разумеется, сказания и небылицы о прочных нитях между людьми, о силе нерушимых обещаний, данных в обмен на спасение жизни, преследовали его ещё со времён ученичества. Но он был все ещё слишком молод и не думал о том, что придёт день, когда он самовольно возжелает воспользоваться правом неожиданности или обречь себя на какой-либо иной обет. Путь ведьмака - одиночество. Судьба ведьмака - его ремесло и беспокойная смерть вдали от своей постели.       Но теперь, глядя в глаза Чимина, его накрывает осознанием того, что все давно свершилось помимо их воли. В ту самую секунду, когда они впервые пожали руки, дав друг другу неосторожную клятву, крепко накрепко связавшую их жизни. Он сам вручил своей судьбе клинок, что рано или поздно сгубит его.       - Ты можешь разорвать это? - Чонгук сглатывает, не отводя взгляда, он знает, что Чимин поймет, - то, что между нами?       - Могу, - коротко отзывается Чимин, не сдержав нервную усмешку, понимая все недосказанное, - да, могу.       Чародей отстраняется и делает пару шагов назад. Чонгук чувствует, как его тело тут же сковывает необъяснимый зябкий холод. Он хочет дернуться вслед, словно кукла на ниточках, но останавливает себя силой еле подчиняющейся воли.       - Ты не раз это слышал, да? Ведьмак - не человек. Мутант и выродок, у которого нет чувств, - Чимин обнимает себя за плечи, опираясь спиной о стену, - знали бы все эти сплетники, как часто я встречал настоящих чудовищ с сердцами из камня. Для них чужая жизнь - расходный материал. Для них нет ни святыни, ни чести. Я служил им. Я спал с ними. Я жертвовал собой ради их алчных желаний. По итогу, я стал им подобным.       Взгляд у Чимина темный и холодный, губы поджаты.       - У меня тоже множество малоприятных имен, Чонгук. В последнее время мои успехи и неудачи - излюбленная тема в кулуарах чародейских сборищ. Им не нравится мое положение, но еще больше не нравится напрягаться и выгрызать себе место, так как это делал я. Потому-то ты и стал свидетелем того покушения. А вот почему ты ему помешал, долгое время ставило меня в тупик. Зачем ты сунулся не в свое дело. Какая тебе от этого выгода?       Чонгук живо вспоминает тот вечер. Вспоминает весь тот ворох сомнений, что закрались в его голову о том, правильно ли он поступил вмешавшись. Иногда вещи должны идти своим чередом и иногда людям нужно умирать, как бы страшно это не звучало. Но на тот момент такого варианта даже не было в его мыслях: перед его глазами происходило убийство, а уж виновата ли жертва или неповинна - не его право решать, он ведь не судья. Всего лишь ведьмак.       - Ты не смог, да? Особо и не думал о том, нужно ли спасать меня и к чему это приведет. Просто сделал то, что считал себя должным сделать, потому что увидел во мне человека в беде. А знаешь, как много людей оставило бы меня корчится от боли прямо посреди праздничной залы? Сколь многие не скрывали бы своей радости?       - Это ведь была чистая случайность! - восклицает Чонгук, подавшись вперед, - меня вообще не должно было там быть. Ты мог....       - Да. Я должен был умереть в тот день, но меня спас один очень хороший человек. Так что прости мне мою слабость. Я знал, что связываю тебя узами, которые тебе не нужны. Я знал все с самого начала, но не устоял, - Чимин тяжело вздыхает и закрывает лицо руками, - Чонгук, я так устал от игр. От всех этих клубков из лжи, сплетен и махинаций. Но я - их часть. За твоей броней из показного безразличия бьется чистое сердце, полное огня. Очень жаль, что такие люди как ты, продолжают так безрассудно складывать свои головы ради таких, как я.       - Прекрати, я ни о чем не жалею, - устало выдыхает Чонгук.       - Я могу разорвать это, - Чимин кажется преисполненным решимости, - хочешь?       - Нет, - срывается с уст ведьмака быстрее, чем он успевает задуматься, - нет, Чимин. Должно быть, я делаю ошибку. Может, быть мой старый наставник, как обычно, был прав во всем. Может, я правда слишком молод и глуп...       - Тогда чего ты хочешь?       - Тебя, - признается Чонгук, - я хочу, чтобы ты был рядом.       - Даже если это всего лишь сила обета?       - Даже если это всего лишь приворот на волосе единорога и крови девственницы.       Чимин на это смеется, звонко и свободно, и Чонгук несказанно рад тому, что застоявшаяся напряженная атмосфера между ними, наконец, сходит на нет. Ему больше не хочется вести преисполненные горечью разговоры, а потому он ловит чужие руки своими, притягивая ближе и переплетает пальцы в крепкие замки. Полные мягкие губы встречаются с его, тонкими и обветренными, и от чего-то в груди поселяется чувство, будто он вернулся домой. Забавно, учитывая то, что дома у ведьмака никогда не было и быть не могло.       Струящаяся шелковая рубашка приземляется где-то подле протертых ведьмачьих сапогов. Кожа у Чимина молочная, тонкая, практически каждое прикосновение оставляет на ней долго сходящий след. Тело Чонгука испещрено свидетельствами битв и неудачных учений: от царапин и ссадин, до глубоких уродливых шрамов. Но их вид не отпугивает чародея, он проходится легкими касаниями по каждому из них и Чонгук на пару мгновений ощущает себя полноценным. Желанным. Нормальным.       Чонгук мало смыслит в искусстве - едва ли знание художественных стилей и эпох могло бы пригодиться ему в очередной канаве, кишащей утопцами. Но его, кажется, мелко потряхивает каждый раз, когда затуманенный взгляд мажет по россыпи еле заметных родинок на чужом теле, острым ключицам, длинной тонкой шее, да приоткрытым блестящим губам. Чимин - сладкий сон, лишь на одну ночь обернувшийся явью. Он мечта во плоти.       Чонгук упивается поцелуями, что дарит ему чародей, то невинно-воздушными, то жадными и обжигающими. Он ласкает настойчиво и умело, наслаждаясь обрывками чужих фраз, что неизбежно сходят на задушенные стоны. Хочется еще ближе: сплестись, срастись так, чтобы было уже неясно где кончается один и начинается другой, чтобы ни дюйма свободного между и воздух один на двоих.       В комнатушке над таверной очень узкая кровать и спертый, жаркий воздух. Но едва ли эти неудобства имеют значение в момент, когда удовольствие прошивает насквозь, бьет током по нервным окончаниям и мысли разбиваются мириадами сверкающих звезд. Им двоим тесно, мокро и невыносимо душно на этой повидавшей жизнь пятнистой простыне, но ведьмак впервые за здоровенный отрезок своей бродячей молодости позволяет себе просто отдаться ощущениям, полностью сбросив любую броню.       Чимин прочесывает взмокшие серебристые пряди своей пятерней и загнанно дышит, чуть запрокинув голову и являя свежие темнеющие следы на своей шее и Чонгук довольно ухмыляется открывшемуся взору. Обводит взглядом гибкую, ладную фигуру чародея, словно пытаясь выжечь в памяти каждую деталь: бисеринки пота поблескивающие под мерцающим светом свечей у кровати, тяжело вздымающуюся и опадающую грудь, изящные линии тонкой талии и длинных стройных ног.       - Я так хотел бы нарисовать тебя, - признается он.       - А ты умеешь? - усмехается Чимин, словно бросая вызов и чуть прикусывая губу.       - Ни черта я кроме фехтования не умею, - с горечью отвечает ведьмак, мотнув взлохмаченной шевелюрой, - но это красивая мечта, разве нет? Если меня лет через сорок все еще не сожрет какой-нибудь бес, то я уйду на почтенный покой и обязательно научусь.       - Буду ждать свой портрет.       - Тогда должен предупредить, что я рисую только с натуры.       Чимин улыбается и шутливо тычет ведьмака в районе рёбер. Чонгук не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо, так, будто он вернулся в сытое и свободное детство, где смех до зари и не нужно никем притворяться. Где не нужно бороться за жизнь и не нужно ее отнимать. Все воспоминания, что были до ведьмачьей школы выцвели настолько, что сейчас Чонгук предпочитал просто верить в то, что те годы могли быть счастливыми и беззаботными. Нынче, правда, ни крошки от того не осталось: ни семьи, ни родного дома, ни даже крохотной истории, за которую он мог бы держаться. Лишь имя, да откуда-то известный факт о том, что лицом он пошёл в свою мать.       Чонгук выплывает из омута мыслей, когда Чимин выскальзывает из его объятий и встает с постели, покидая их уютный кокон из света, одеял и контакта кожа к коже. Рука ведьмака так и застывает в воздухе, не успев поймать и удержать. Ещё секунду назад плавящееся в груди чувство тепла, застывает и обращается в колючий вечерний холод. Это глупо, ведь чародей никуда не делся, копошится где-то в дальней части комнаты, однако, внутри ноет: нельзя забывать о том, что любой мираж рано или поздно развеется.       Чимин возвращается вскоре, в руках его - смоченная тряпка. Он садится подле и нежными касаниями обтирает ведьмака, терпеливо и деликатно, оставляя на коже приятное ощущение прохлады вместе с влагой. Чонгук все это время не сводит с него глаз. Не может. Он столько раз делил постель с другими, но только сейчас понял, что ещё ни с кем до этого дня не был по-настоящему близок. Внутри все трепещет и сводит, когда заканчивая, чародей легко касается губами костяшек его пальцев, возвращаясь в тепло чужих объятий. Лицом к лицу.       - Чимин…       - М?       - Ты правда пел мне тогда?       Чародей забавно хмурится, задумавшись, а Чонгук не удерживает себя от попытки разгладить залегшую меж бровей складочку подушечкой пальца.       - А, ты про те дни, когда ты валялся в лихорадке?       - Да, про них.       Эти воспоминания были одними из немногих, что грели душу, каждый раз, когда на ней скреблись чёрные, как смоль, кошки, хотя, Чонгук даже не был уверен в их правдивости. В его воспаленной голове остались лишь клочки тех дней: невыносимый жар и боль, пронзающая тело, застоявшиеся кошмары в нескончаемом сне и песни, чьих слов было не разобрать и каждый раз, когда так невыносимо хотелось сдаться, знакомый мелодичный голос служил ему путеводной звездой.       - Я не знаю для кого я делал это. Для тебя или для самого себя, - чуть помолчав, отвечает Чимин, - Я наблюдал за тобой, ведьмаком, чьё тело создано для побед над любой тварью и хворью, и видел, как стремительно ты угасаешь. Мне начинало казаться, что я забрал тебя слишком поздно, что даже моя сила уже не сможет удержать тебя на этом свете. Что я не смог выполнить обещание. Я удивлён, что ты это помнишь.       Чонгук улыбнулся. Значит, это правда. Тычет легким поцелуем в уголок чужих губ и выдыхает:       - Спой мне ещё.       - Прямо сейчас?       - Прямо сейчас.       Чимин легонько тянет его ближе, укладывая голову юноши себе на грудь и зарываясь аккуратными пальчиками в непослушные темные волосы, успокаивающе массируя и играясь с прядями. Чонгук обхватывает его рукой поперек живота и какое-то время просто слушает мерное биение его сердца.       - У меня есть одна любимая песня. Наш народ, когда-то очень давно позаимствовал ее у эльфов Aen Seidhe, правда, ни за что уже в этом не признается. Как и во многом другом.       Голос чародея, высокий, хрупкий, кажется Чонгуку столь же дивным, сколь его внешность. Певучая чувственность мелодии хорошо подходит ему, так что ведьмак не замечает, как закрываются его глаза, чтобы ничего не мешало полностью оказаться во власти момента. Звук чужого голоса приятно резонирует в грудной клетке, сочетаясь с ритмом бойкого сердца. Тук-тук. Тук-тук.       Едва мелодия сходит на нет, Чимин касается его виска невесомым поцелуем, шепча пожелания о доброй ночи. И ночь действительно добра. Ведьмак, в кои то веки, погружается в спокойный, крепкий сон и не видит ни одного из привычных кошмаров.

***

      Когда Чонгук открывает глаза следующим утром, солнечный свет, болезненно яркий, пробивается даже сквозь замутненное грязное стекло единственного окна в комнате. Воздух в комнате сухой и душный.       Час стоит ранний. Ведьмак слышит, как сдвигаются стулья этажом ниже, как недовольно тарахтит хозяин заведения, перемежая речь с отборными ругательствами, как гремят сгребаемые со столов стаканы. Новый день заступает в силу, поэтому Чонгук неохотно трёт глаза и потягивается во весь рост.       Разумеется, в постели и в комнате он один. Ничто не намекает на то, что могло быть как-то по-иному: здесь лишь его вещи и одежда, все аккуратно сложено на стуле подле двери. Ведьмак совсем не удивлён, он был готов к такому исчезновению с самого начала.       Чонгук поднимается с постели, разминает шею и идет к небольшой бадье с водой, дабы умыть лицо. Ему редко удаётся так долго и сладко поспать, а потому ощущения странные, практически новые, но, безусловно, приятные. Ему кажется, что он отдохнул и телом, и разумом - день обещает быть продуктивным. Воспоминания о прошедшей ночи не покидают его голову.       По пути на столе он видит записку. Ведьмак не отказывает себе в удовольствии вдохнуть знакомый аромат полной грудью прежде, чем приступить к чтению. Персик и розы.       Глаза быстро пробегаются по витиеватым строчкам, и вскоре, дойдя до финальной точки, его сердце сжимает в болезненном спазме. Юноша тут же бросается к своей дорожной сумке, вновь и вновь ворочая ее содержимое то туда, то сюда, но так и не находит того, что ищет. Того, что долгие месяцы было драгоценнее любой награды, любой памятной вещи.       Ведьмак дает себе слабину всего лишь на минуту, чувствуя затапливающее разум отчаяние так ярко, как ни разу в жизни до этого.       Но новый день лишь начинается. Впереди долгий, голодный путь, полный неизвестности. Впереди ждет привычная ему жизнь от заказа до заказа, ведь путь ведьмака - это путь одиночки, для двоих он не предназначен. Ведь дело ведьмака - убивать чудовищ, а не любить.       Все остальное - не должно иметь никакого значения.