Пошлая невинность

Ветер трепал волосы запахом мягкой свободы, играя с музыкой, льющейся в воздухе. Открытое окно дышало майской грозой и душистым ароматом черёмухи, заглядывающей внутрь белыми цветочками, похожими на крылышки ангела. Лёгкий, как поцелуй, звук фортепиано ласкал уши, трепетно и нежно вытягивая какую-то трель. Пасмурное солнце с привкусом влажной листвы освещало только его, обводя белое и прекрасное лицо тёплым цветом. Чёрные чернила изящно вывели на снежных листах его имя, самое чудесное и опасное в мире. Божественное сияние свежей зари передавалось ему. Ты делаешь вдох, вглядываясь в его профиль, когда он перестаёт играть, подходя к тебе и садясь в изящное кресло напротив. Сверкнула белоснежная улыбка, и на твоё бедро ложится нежная, но цепкая ладонь, невесомыми движениями оглаживая его длинными и тонкими, музыкальными пальцами. Ты роняешь листки от неожиданности, а он лишь усмехается, придвигаясь ближе. Лепестки черёмухи падают на пол комнаты, закружившись в вальсе ветра и внезапно опадая вниз, как осенние листья, закончив ажурный квадрат. Он смотрит. Он, будто сделанный из всего самого чистого и светлого, в брызжущей из окна невинности и свежести цепляется за тебя внезапно контрастным в своей пошлой искристости взглядом. Он хочет. Тебя, не твоё сердце. Но что поделать, уже поздно, оно принадлежит ему! Как с глупой и старой игрушкой, он держит его в руках, вертя в недоумении: «Зачем ты дал мне это? Ведь мне нужно только твоё тело. За одну счастливую и раскрашенную чёрной краской ночь не дарят такие дорогие подарки». Но ты молчишь, не понимая и глупо улыбаясь. Его очаровывающий лик греческого бога… Аполлон? Нет, Нарцисс! Ты заворожен, покорён и готов на всё ради возвышенного идеала красоты, вдруг осветившего вечно унылый мир, планету, вселенную. Зачем тебе сердце, если его нельзя отдать ему? Отдать навсегда, безвозмездно и за просто так, пусть только хранит его бережно и иногда открывает шкатулку с ним, слегка поглаживая и заставляя трепетать от восторга. В серых глазах искусство и погибель, капля чёрной акварели, разбавленная в море, солёный от слёз огонёк и острая, как шипы, похоть. Он ангел, пришедший на Землю нести любовь в сердца и окрылять души до полёта Музы, он сам стал Музой, фортепиано которой играло с скрипком и трелью, такой извращенной в его приторно-сладких клавишных пассажах. Он пел вместе с фортепиано, а его голос напоминал самый нежный и звучный стон, такой отточеный и идеальный до горечи. Лепестки черемухи подпевали ему невидимым шорохом крыльев. Ты дышишь им, как самым чистым кислородом, от которого, как известно, можно и умереть. Молчишь, замирая и не веря, что он рядом, пошло проводит по внутренней стороне бедра и ждёт, когда ты позволишь ему больше. Ты поднимаешь взгляд, в котором плескается платоническая влюблённость и девственная любовь, такая нежная, как первый робкий поцелуй, который ты ему даришь, как монетку на удачу. Щёки краснеют, распускаясь бутонами на побледневшей от его прикосновений коже. Он удивляется, приближаясь сильнее. Он хочет большего, а ты потерял счёт времени, едва понимая, где ты и что делаешь, видя перед собой лишь его и любуясь, как в храме. Он не понимает. Он притягивает тебя за подбородок, целуя в губы нежно и сладко, как запах черёмухи. Он едва держится, потому что мечтает завалить тебя немедленно, но всё же смакует поцелуй, дыхнув в рот горячим воздухом, таким влажным и жарким в сравнении с майской свежестью комнаты. Ты знаешь, чего он хочет, но так не хочешь отдавать ему это, с наивной улыбкой певчей птички следя за тем, как он разрывает поцелуй. Он смотрит. Удивлённо, с немым непониманием.  — Что?.. — Нарушает тишину, роняя в атмосферу хрипловатый от долгого молчания вопрос. Ты хочешь, чтобы он забрал твою душу вместе с сердцем, а он хочет всего лишь тело. Глупый, ты разве не видишь, что меняешь золото на медь? Ты готов отдать ему всего себя, не только тело. Но он не понимает. Он так привык к бездушным куклам в постели, что теперь видит их пластмассовые лица с пустыми глазами везде. Ты тянешь его в свой омут обожания, но он стоит на месте, недоумевая. «Почему этот парень так странно на меня смотрит?» — думает он. Он нимфоман. Помешан на сексе, таком постыдном и размытом, пропахшем спиртом, смешанном с алкоголем и грязью, которая не могла запятнать его божественное существо. Он раздевается, стягивает футболку, и ты отворачиваешься, чтобы не видеть его тело. Он снова удивляется, берёт за руки, настаивает. Но ты лишь бросаешь на него скользкий, разочарованный взгляд и встаёшь. Тебе не нужно это. Он удивляется сильнее, смотрит с некой мольбой. Зачем? Он найдёт себе сколько угодно таких, как ты. И он это знает. Ты уходишь, оставляя его одного. Ты не знаешь, что он чувствует, чего хочет и о чём думает. Горло сжимается от слёз, но ты всё равно упрямо идёшь, не оборачиваясь. Лепестки закружились по полу от лёгкого хлопка дверью. Ты не видишь, как он медленно опускается вниз, на пол, кривя лицо и закрывая его руками, сотрясаясь в бессильной истерике.