Игрушки

      — Мисс гигантская сука, стрёмная куколка и водяной дебил, — подытожил Карл, прохаживаясь возле доски, на которой были отмечены цели, в уничтожение которых был вовлечён Итан Уинтерс. Хорошая компания — Миранда как на подбор усыновляла тех, кто был бесполезен, глуп и просто-напросто омерзителен. Пока Альсина скорбела по почившим дочерям, а двое других детей великой Матери занимались ерундой, Гейзенберг разрабатывал всё новые и новые планы, как помочь Итану не помереть раньше времени. Вернее, от рук не тех людей, потому как этот упрямец и его сила, которую можно было обратить против Миранды, должны были попасть в его власть. Он надеялся, что с отцом расчленённой девочки можно было договориться, сыграв хотя бы на его чувствах, которые, судя по тому, что он ещё не сдался, были невероятно сильны. Самому Гейзенбергу было просто смешно: как ради человека, безобразно хрупкого существа, ко всему ещё и лишённого благодарности, можно было подвергать свою жизнь такой опасности и так страдать? Он хотел казаться самому себе настолько беспринципным и жестоким, насколько было возможно. Бросить вызов смерти и не проиграть — чем не повод для гордости? А заодно и карт-бланш на насмешки над чужим горем, потому как своё случиться просто напросто не могло. Не потому что он умел оживлять трупы, а потому что скорбеть было просто не по кому.       Походив немного туда-сюда, Карл сел за стол и принялся что-то выписывать. Попутно по инерции в голову шли мысли, чем ещё вооружить некромеханических солдат, на случай, если что-то пойдёт не так, какая погода была на улице ровно шестьсот тридцать два дня назад, и ещё какие-то болезненные осколки воспоминаний. Гейзенберг никогда не говорил об этом вслух, а все дневники сжёг, чтобы не мозолили глаза, но эхо прошедшего ужаса всё ещё било переворачивающей все внутренности с ног на голову волной.       Вдруг в дверь постучали. Та, будучи незапертой, с лёгким скрипом отворилась, и в комнату вошла женщина, полностью облаченная в чёрное. На её руках сидела небольшая деревянная кукла в странном свадебном платье с круглыми глазами и тоненькими ручками.       — Чего тебе? — бросил Гейзенберг, откладывая карандаш и поворачиваясь к вошедшей. Донна спустила деревянную девочку с рук и та принялась нелепо бегать вокруг своей хозяйки. Их цель визита была неясна, вернее, она могла показаться нелепой всякому взрослому рациональному человеку: Энджи просто захотела проведать братца Карла, а леди Беневьенто не могла ей отказать.       — Ты много общаешься с Альсиной, но постоянно забываешь про меня. Мы тоже твои сестры, — произнесла женщина, краем глаза следя за бегающей по комнате куклой.       — «Мы»?       — Я и Энджи.       — Кто? — Карл сделал недовольно-непонимающее лицо и пристально посмотрел на женщину в чёрном, — Только новых детишек Миранды мне не хватало для полного счастья. Говори по делу и топай отсюда, пока трупы не почуяли.       — Энджи сказала мне, что у тебя есть подружка для неё, — Донна в последнее время очень редко говорила от своего лица, но сейчас был особый случай: стоило разделить себя и свою любимую куклу хотя бы в целях безопасности, потому как Карла писклявый голосок деревянной девочки невероятно раздражал.       — Подружка? — Гейзенберг обернулся. На стуле сидела, безвольно раскинув руки, железная девушка, прекрасная и бесполезная. Лучшее творение своего мастера, создававшееся не ради результата, а чтобы насладиться процессом. Примерно так и работали человеческие чувства, Гейзенберг, к сожалению, помнил. Альсине она была не нужна, ему самому — успела надоесть, а Донне… У Донны были свои игрушки, и делиться с ней было, как минимум, не рационально.       — Шарманка тебе подружка, а это… Произведение искусства! Нечего тут пялиться, идите обе, откуда пришли.       — Энджи хочет поиграть с тобой.       — Поиграть? — Гейзенберг сосредоточился, пытаясь без помощи рук выхватить у Донны Энджи, но ничего не вышло, — Забыл, она же… Деревянная, — последнее слово Гейзенберг произнёс с особым оттенком презрения. Всё, что не подчинялось его контролю, раздражало его, — стрёмная деревянная куколка.       — Не обижай Энджи! Она ещё ребёнок! — леди Беневьенто нахмурилась, что ещё больше исказило изуродованное шрамом лицо. На шрам Карлу было глубоко плевать, потому как начал ныть его собственный, который, хвала небесам, видно не было. У такого как он не может быть следов ошибок.       — Ненавижу, мать их, детей, — проворчал Гейзенберг.       — Энджи не хотела задеть братца Карла! — проскрипела кукла с непонятной интонацией, — братцу Карлу больно! Хи-хи-хи!       — Завали пасть! — крикнул Гейзенберг, в мгновение оказываясь возле Энджи и несильно, будто бы сдерживаясь, пиная её носком сапога. Кукла завизжала и забавной походкой поспешила на руки к хозяйке.       Мужчина походил по комнате, пытаясь успокоиться, и вернулся к Донне.       — Слушай, а как ты её оживила? — будто бы с отсутствием интереса спросил Карл.       — Она сама ожила. Ты разве так не умеешь? Я думала, ты человек, — искреннее удивилась Донна. Сила воображения много раз помогала ей в самые тяжкие минуты, и, в конце концов, перешла в материальную силу мысли.       — Я двигаю ими, как марионетками. Или ты думаешь, что у каждого полужелезного идиота есть своё сознание? Да будь так — меня бы уже на свете не было. А ты слишком много позволяешь своей малявке, — «ты слишком много ей позволяешь», «ты слишком добр, добром не закалить характер».       Гейзенберг стиснул зубы, будто испытывал сильную боль и замолчал, упершись кулаками в стол. Воспоминания больно терзали, сыпали соль на старые вновь раскрытые раны. Он ведь и правда когда-то был человеком!..       — Знаешь, как тяжело жить с постоянным страхом, что у тебя отберут самое дорогое, что только было? И каково счастье, когда переживать уже не за что.       — О чём говорит братец Карл? У братца Карла же нет семьи! — с неподдельным интересом заверещала Энджи.       Гейзенберг, неожиданно для себя, проигнорировал.       — Давай! Уходи! Ты ничего не видела и не слышала, и если кто-то о чём-то узнает, твоя Энджи отправится в печь.       — Тебе никто никогда не сочувствовал, братец… — проскрипела Энджи, — Энджи будет первой!       Гейзенберг, собрав всё самообладание и выпихнув за порог непрошенных гостей, захлопнул дверь. Опять всю ночь зализывать раны.